Где найти ментора?

Ответов сразу несколько:

1) (правильный) Подходишь к живому тестировщику, устанавливаешь с ним социальную связь и спрашиваешь о работе — делаю то и это, должно получаться так, а не получается. Можешь помочь, подсказать, объяснить? Повторять в цикле с разными живыми тестировщиками.

2) (социально-одобряемый) Идёшь в Moldova QA Community, выпаливаешь самого адекватного, устанавливаешь с ним социальную связь и спрашиваешь о работе (см. выше).

3) (псевдо-адекватный) Идёшь в любое коммьюнити тестировщиков и спрашиваешь, где тут бесплатно раздают бесплатных менторов.

Коммьюнити с менторами у нас аж два:

• Moldova QA Community

На первый взгляд это тихо-мирно существующий tg-канал, преисполненный патриархальной тишины всех провинциальных городов. Но внутри — движуха, беготня, надежды, вылазки на природу и подкоммьюнити, в котором периодически рассматриваются заявки на менторство для тестировщиков. Участие в нём добровольное, с кем посчитаю интересным поговорить — с тем и свяжусь, дальше посмотрим. Ну или не я, а кто-то ещё, чего вы ко мне привязались-то?!

• TechWomen Moldova

Глобальное коммьюнити про IT в Молдове. Это отдельная экосистема, в которой раз в год организовывают масштабную программу менторинга по разным направлениям, в том числе и для QA. Тоже абсолютно добровольное участие для всех сторон, но уже с вайбом большого проекта с семью директорами с восемью печатями — есть центральное управление, условия участия, сбор фидбэка с оценками, торжественно-парадная ритуальная церемония открытия и закрытия программы. В этом году я к этой программе подконнектился по линии QA на русском языке (на родном мне про тестирование говорить сложновато).

Торжественно-парадная фото-пикча автора на фоне автора же, подвисшего на карусельках на Ботанике, с церемонии открытия программы менторинга 2026-го в TechWomenMoldova

Программа “2026” уже завершилась, но всё ещё есть о чём подумать, например о том, что менторы будут существовать даже в нашем будущем, которое мне представляется как сплошной сериал Star Trek в бандитско-неустроенной вселенной Star Wars, где отважные старшип-капитаны и их грамотные намбер-уаны на протяжении всех серий преисполнены дипломатии и сочувствия ко всем живым тестировщикам существам. Короче, всем смотреть. Вон как красиво там раскрывается тема менторинга джунов (Shut up Wesley! ©)!

Пока все ушли смотреть бесконечный сериал про бесконечное звёздное небо внутри нас и леденящую душу действительность вокруг нас, я начну неспешно, многосерийно говорить о том, что такое «ментор» и откуда это всё взялось.

Важный дисклэймер в эти дурацкие времена: весь текст написан вручную с применением типографики, которую я разумею как правильную (в KDE она включается на раз-два и очень удобно используется), с длинными тире и французскими кавычками-ёлочками. Текста много, потому что я его писал не в один присест — в прекрасном десктопном вики-редакторе Zim (см. скриншот оригинала), по своему усмотрению усмиряя пухнущие и расползающиеся абзацы. А из-за того, что в наборе таки были орфо или даже стилевые ошибки, мне приходится по мере их выявления там и сям обновлять уже опубликованный текст. Понять и пrостить.

Кто такой «ментор»

Начнём ооочень издалека, чтобы прояснить лор* и бэкграунд** нашей темы.

* Лор (от англ. lore) — история, устройство и внутренние правила вымышленного, как правило, игрового мира. Он объясняет персонажей и предисторию событий, в которые игрок начнёт погружаться, иногда поверхностно, иногда очень детально, от происхождения сторон до скрытых связей и событий, которые могут быть неочевидными, но важными.

** Бэкграунд — background же!

Может показаться, что на страницах всемирной истории греки больше всего преуспели в насаждении своей национальной культуры окружающим их народам, в постоянной войне «все против всех» и в наименовании друг друга экзотичными именами. На самом деле эти вымершие парни прочно сидят в современной культуре всей Европы, и хорошо бы понимать их первоисточник.

Про названия

Не все знают, что называть греков греками некорректно. Они изначально не были единым народом, это был народный сборник племён и народов, разбросанный по островам, и все называли себя кто во что горазд — данайцы (иногда данаи), аригвяне, ионийцы, дорийцы, эолийцы, грайки, локры, ахейцы…

Некоторое время греки жили даже на территории современного Севастополя в городе с изысканным названием Херсонес Таврический (не путать с более современным украинским Херсоном), но местные их называли то херсонесцами, то херценосцами, и греки ушли оттуда ещё во времена поздней античности в IV–V веках нашей эры.

В русской литературе древнегреков издревле привыкли называть ахейцами. Например:

…Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

Или

Смотрите —
Лечу, словно в сказке,
[…]
И в край незапамятный тот,
Где снова ахейские старцы
Ладьи снаряжают в поход.

Чужое и глупое горе
Велит им на Трою грести.
А мне — за Эгейское море,
А мне еще дальше расти!

А ещё в древности в принципе не было единого греческого национального государства. Было слово Хелла́с (Ἑλλάς) — обозначение греческого мира вообще, которое со временем превратилось в Элла́с. Местные называли себя, соответственно, э́ллины (ударение смещено на «э» по правилам их языка) с уточнениями, мол, здравствуйте, я эллин-ахеец, кофе будете? А я эллин-данаец, здравствуйте-калимерствуйте, кофе мы ещё не изобрели, поэтому налейте мне вина! А, точно, и овечьей брынзы возьмите… Овечьей, из овечьего молока, иногда с добавлением козьего, то есть, фета? Да, фета… А виноград будет? А по наглой морде? А священная ксени́я? Ах, да…

Не морщимся, чуть позже этот псевдодиалог станет чуть более, чем полностью понятным.

Позже они переназвали свою страну Элла́да согласно уточнённым нормам своего осовремененного языка. Слова «грек» и «Греция» они и сегодня не признают и употребляют только в общении с глупыми иностранцами, деньгиприносящими.

«Илиада»

Можно подумать, что это искаженное «Эллада», но нет.

Много веков назад на побережье Эгейского моря на полуострове Троада (сегодня он называется Бига и принадлежит Турции) некий Ил, сын некоего Троса, основал новый город. Город он назвал имени самого себя, конечно же — И́лион (в оригинале Ἴλιον, звучит ближе к Ийон), а местность назвал по имени своего незабываемого папы Троса — Тро́я.

Столицу полуострова Троада древние греки называли то как полагается, Илион, то упрощённо Троя, потому что на Троаде же, и в те времена города иногда были одновременно и государствами, и когда один говорил «Троя», миллионы понимали, что имеется ввиду город-государство Илион с полуострова Троада.

Например, мы сегодня подразумеваем, что спартанцы жили в государстве с названием Спарта. На самом деле они жили в местности Лакония, на территории которой забубенили своё государство Лакедемон, и на территории этого государства они понастроили городов, главным из которых был город-государство Спарта. То есть, все спартанцы — лакедемоняне, но далеко не все лакедемоняне, жители Лаконии — спартанцы, так-то.

Ну и да, термин «лаконичность» — манера говорит немногословно — происходит от манеры древних жителей Лаконии говорить кратко и по делу.

И как-то случилась в этом тройском царстве-NOT-государстве занятная история. Летним тёплым вечерком XII-го века до н. э. некий Парис, сын Приама, тогдашнего царя Трои, припёрся в гости к Менелаю, царю Спарты. Да-да-да, та самая THIS IS SPARTAAAA!

Менелаич принял царевича Трои радушно, по-человечески, или как говорили греки, «cu un paharel de jin și mămăliguță proaspătă», но тут юный мистер Пэрис Приамович увидел менелаеву жену с редким именем Елена… Увидел да не развидел, потому что там было на что посмотреть, в наше время она считалась бы победительницей конкурса «мисс tech Вселенная», всем встать, тётя-бомбуэ! Ну и захотел он Елене, эээ, подарить всего себя.

Елена, конечно, пошла в отказ, мол, женатая же я, не надо мне таких подарочков, но богиня Афродита мимо пробегала и насильно влюбила Елену в Париса. Елена разумом всё понимает, но внутренней Афродите не перечит и решительно прихватив заметную часть сокровища мужа (воровство в большом масштабе, да) а также двух молчаливых рабынь, чтобы сундуки тащили, сваливает с Парисом в Трою. Дома остались разгром, её девятилетняя дочь Гермиона и сын Никострат (с неопределенным количество лет; возможно, он даже ещё и не родился к тому моменту). Ну не таскать же детей за море в компании «нового папы»…

Менелай за утренним кофе виноградном зелье узнаёт об этом круизе, офигевает, и как истинный жерарбатлеровский спартанец хочет кое-что кое-кому кое-как отрубить. Дважды. И деньги верните, волки позорные! Но волки позорные уже резво плывут в Трою к батьке Приаму, который начинает грызть ногти на ногах, думая о последствиях, о которых не подумал его шкет и озорник Парис.

Менелай таки сгонял в Трою с досудебным заявлением, но там ему показали МПХ и на дверь. Не стерпел Менелай, не стерпел, кинул клич среди вооруженной братвы и как всё заверте…

Древние греки, которых мы не должны называть греками, на раз-два собираются очень большой армадой, прут толпой в Трою, устраивают там осаду и десять лет ежедневно, как на работу, ходят к ее воротам, мол, открывайте! А троянцы им в ответ — неееееет… Туда-сюда по локации шастают олимпийские боги, которые в те времена постоянно тусили среди землян и местами творили чудеса, чаще — мерзости.

А ещё древние греки воспринимали мироздание не так, как современные древние греки. В их мире постоянно присутствуют множественные древнегреческие боги, которые так-то жили на неприступной горе Олимп или в бесконечных морских пучинах, но постоянно являлись в мир и сильно влияли на всё, что в мире происходило.

Боги эти были не только бессмертными и мудрыми, но и очень стервозными мудаками, потому что были они беспредельно всемогущи и развращены бесконечной властью. Они могли принять облик любого, буквально любого древнего грека и действовать от его имени. Или могли одарить человека чем-то вроде мудрости или богатства. Или превратить в лягушку.

Один славный древнегрек Актео́н случайно увидел, как плещется в проточной воде Артемида, сестра Аполлона (олицетворял Солнце) вечно юная богиня Луны, охоты и женского целомудрия, по совместительству покровительница всего живого на Земле, дающая счастье в браке и помощь при родах. Казалось бы, ну увидел. Ну, случайно же. Да и что он там не видел?!

Но Артемида обозлилась на глазастого Актеона и превратила его в оленя. И кто же знал, что у Актеона есть аж 92 собаки, которые не унюхали своего хозяина за «оленьими» глазами, обгавкали его разными обидными древнегреческими словами и разорвали его на 92 клочка. Не становитесь оленями, мужики!

А ещё боги могли кого угодно просто взять и оплодотворить, отчего бедные греки то и дело рожали полубогов, которые наследовали от своих разнузданных предков только часть божественных возможностей (ну, типа как герои комиксов Marvel), но и от этого им тоже знатно срывало башню и они начинали жить да озорничать в меру своих ополовиненных боговских возможностей.

Наконец, отсидевшие десять лет под стенами Илиона греки поговорили с богами, протрезвели, трезво оценили тактическо-стратегическую обстановку, прекратили неэффективную драчку у неприступных ворот и сделали эффектный ход в Трою деревянным конём. На боку коня, чтобы троянцы не заподозрили в троянском коне пресловутого троянского коня, было написано: «Этот дар приносят Афине Воительнице уходящие данайцы*», а то, что внутри спрятались хитрые греческие воины — не написали. Троянцы написанное на заборе коне прочитали, прочитанному нотариально поверили, заткнули рты возражавшим, затащили эту деревянную ерунду в город, качественно набухались по случаю победы и всё разверте…

* Помним, что данайцы — одно из греческих племён, которых, как мы знаем, нельзя называть греками. Но древние римляне называли всех греков обобщающе «данайцы», отсюда и стихотворное «Timeo Danaos et dona ferentes».

Они же не знали, что в коне сидели хитрые древние греки (Менелай, Одиссей, Диомед и др), которые ночью выползли из коня с мечами наголо, открыли ворота и всем секир-башка. Усталые, но довольные греки вернулись домой с богатой добычей, а усталые и недовольные жители Трои медленно умирали на развалинах империи от злости на свою же глупость. Руины Трои хорошенько поросли травой забвения и были обнаружены только в конце 1860-х годов настырным археологом Генрихом Шлиманом (тот ещё шлемазл!).

А ведь всё могло бы быть иначе. Греческие ахейцы могли бы и не рваться в Трою, мол, Менелаич, ну сбежала твоя жинка — та найди себе новую, ты же царь Спарты, ёпта. Да и нужна тебе новая жена? Было бы у нас столько рабынь, сколько у тебя, мы, может, и не женились бы…

Или могли бы поехать, но лососнуть крепкого троянского тунца и вернуться домой ни с чем. End of story, пренебречь, все танцуем задорный танец здорового рукомашества и дрыгоножества

Или сами тройцы могли бы прикинуть кое-чего к носу, собрать армию и приплыть из своего Иллинойса проведать самих древнегреков сразу с Парисом и мечами наголо… Кагбэ, ой.

Со временем все герои всей истории последовательно умерли: кто-то от старости, кто-то случайно, того же Ахиллеса застрелили (стрелами), Парис был выпилен очень ядовитой древнегреческой стрелой в ходе рутинных военных действий при осаде города-государства, а Елена Прекрасная — кхм…

А Елена Прекрасная после смерти Париса быстро переоформила документы и стала женой другого царевича, парисового брата Деифоба. А когда Троя пала, Менелай внутрь города зашёл, этого Деифоба нашёл и элементарно зарезал, после чего мрачно поехал домой с «любимой» женой. В пути их помотало так круто, что в Спарту они доплыли только через восемь лет, после чего Менелай чинно пожил да и помер, раздав свою душу многочисленным олимпийским богам.

Тут же всё ещё прекрасная, но уже вдова Елена была выпнута из дворца и вообще из Спарты своим же сыном Никостратом «за неподобающее поведение лица, облечённого высшей административной властью» (ах вы хочете беспоследственно воровать мужнины драгоценности и ездить по заграничным троянским курортам!?; так что ехайте вы, мамаша, куды завгодно).

Ну и бедная вдова послала сообщение на ближайший остров Родос к своей подруге-королевне Поликсо, мол, давай я приеду, посидим-поболтаем, как две равные царствующие вдовушки, я о Трое расскажу, фотки фресок покажу.

SMS на весь экран: «Приезжай )))))!!!11!!!11!…»

Елена приехала, но не учла, что подруга-Поликсо стала вдовой потому, что муж ейный (Тлеполем) был убит под стенами той самой Трои, и безутешная вдова НЕ забыла, из-за кого вся эта илионско-троянская история началась. Пока прекрасная гостья принимала душ после долгой дороги, хозяйка Родоса велела своим служанкам достать «нашу прекрасную гостью» из ванной и as is, с голой Жэ, повесить на любом дереве. Было исполнено.

Странно, что не утопили, ведь логистически это было намного проще сделать. Но не нам судить о милых женских капризах в деле исламизации эпических персонажей всемирной истории.

Война закончилась, все переключились на другие войны (в те времена мирных лет было крайне мало) и позабыли про всю эту Трою, но 2825 лет назад, уже в VIII-м веке до нашей эры, через 400 лет после всей этой истории, в Элладе возник слепой поэт Гомер, который сделал по данной теме исторический реферат в стихах — без рифм, зато особым устаревшим дактило-хореическим размером, который называют гекзаметром. И назвал он эту эпическую историю «Илиада» — по первозданному названию упомянутого города-государства.

По факту оказалось, что Гомер создал первую в истории мировой литературы и культуры трагедию, так-то. Да ещё на документальном материале. До него многие так делали, да не очень удачно. После него многие пытались повторить его подвиг, но увы, не осилили, и вся эта культура трагических возвышенных песнопений, гм, канула в Лету.

А мы, мировая культура (или надо говорить мы, мировые культуристы?) получили из всей этой гомеровской истории меметично-известные имена героев: Ахиллес (благородный дон, поражённый в пятку), Одиссей (благородный дон, который долго не хотел возвращаться домой, а когда вернулся — убил всех гостей в своём дворце), Аякс (их, как закарпатских деревень, сразу двое — Великий и Малый), Гекто-о-о-о-ор, Лаокоон (под видом статуи голого мужика с сыновьями и змеёй; походу, его запечатлели в процессе яростного развода) и прорицательница Кассандра (к слову, сестра Париса), которая проницательно предвидела, что данайский конь — это бэмц, но не предвидела, что ей грозит за это прорицание. Памятники ей не ставили, но один нерукотворный сам Высоцкий ей своими руками сотворил.

Ок, бро, это прохладная история, а причём здесь ментор? Пока что ни при чём, разве что есть любопытное совпадение — In Real Life в IV веке до н. э. одного из правителей той самой Трои звали Ментор! То есть, Ментор — это просто имя человеческое, вроде Владислав или Ярослав или Славослав… Во как!

«Одиссея»

Гомера все так хвалили за «Илиаду», что он забыл остановиться и выкатил в прод вторую стиховорную поэму на ту же тему — «Одиссе́я».

Помним, что среди участников троянского сражения и сидельцев внутри троянского коня был такой товарищ Одиссей — тоже очень благородный дон, итакиец, царь острова-государства Итака (всё ещё открыт для посещения).

В поздней латинской интерпретации Одиссея упёрто называют Улисс (Ulysses).

Как-то Одиссей припёрся к Алкиною, царю феаков, мореплавателей со сказочно быстроходными кораблями. Мужики быстро соорудили большой стол, за которым Одиссей громко рассказывал о своих приключениях после возвращения с троянской войны. А Гомер словно рядом сидел и всё слепо записал…

А дело было так. После одоления/поражения Трои все разъехались по домам. Но, например, Одиссей подзадержался в пути аж на десять лет — там то одно, то другое… Одиссея все эти десять лет на Итаке ждут его верная жена Пенело́па, верный сын Теле́мах, верный пёс А́ргус и неверные соседи, которые хотят зохавать себе всю Итаку и жену и собаку, раз уж хозяина нет дома. Они толпой тусят в доме Одиссея, их всех бесплатно кормят жители Итаки, и двенадцать рабынь Одиссея уже стали их любовницами, кагбэ, успех пришёл к пацанам.

Но тут на сцену выскакивает взрослеющий сын Одиссея Теле́мах.

В оригинале говорят Тэле́макхос, там «xэ» надо произносить манерно, как в «LaTeX». И ударение, как видим, на «е». Но я чаще слышал ударение на «а». Ну, мы Кема Кейнера называем Сэмом Канером и ничо, живы все.

Как-то получилось, что чем ближе к нам, тем чаще Тэле́маха начали называть Телема́х, и ничего с этим уже не поделать.

Телемах очень рад, что его не назвали сдуру Телевизором, но не рад, что своего героического папку он не видел аж со своего младенчества, а уже пошел двадцатый год (десять лет он провёл на войне, и уже десять лет как должен был вернуться, но он хз где, ой-вэй). Телефонов нет, новостей нет, дом оккупирован беспардонными гостями, и пацан решает поездить по районам и поспрашивать новостей про батю, мало ли.

В те времена дети не боялись шариться до поздней ночи по округе, потому что каждый древнегреческий пацан знал названия минимум 300 звезд на небе и носил с собой острый ножик, из-за чего считалось, что юный древнегрек в принципе не может заблудиться. Но выходить за пределы своего района было опасно — у всех есть ножи, и всем нужны рабы… Мы же помним, что в Древней Греции не только придумали демократию, но и постоянно поддерживали рабовладельческий строй.

Собственно, Одиссей тоже был рабовладельцем и ничо, и норм.

А в этом строю будь ты хоть Телемах, хоть сам Максимус Ундецимус Меридианус Прайм, командующий северными армиями, генерал испанских легионов, верный слуга истинного Императора, отец убитого сына, муж убитой жены, сосед убитого соседа, нетленный автор постов и комментариев, но если тебя ВНЕЗАПНО стукают по башке каменюкой, связывают и на ближайшем рынке продают в рабство, то увы тебе и всем твоим титулам… А ещё в их мире не было паспортов, полиции и конституционных прав (потому что и самой конституации не было). А ещё в их мире постоянно шастают олимпийские боги, отчего ЛЮБОЙ человек на твоём на жизненном пути мог оказаться богом…

В современности это всё воспринимается иначе. Сегодня нам сложно представить ситуацию, когда ты вышел за хлебом, а оказался в плену злых толстомордых товарищей в военной униформе без опознавательных знаков (что немыслимо для вояк, кои очень любят носить на себе надписи и эмблемы), которые грубо пихают тебя в автобус, держат в подземелье в качестве раба и требуют вместо них поехать на войну и поумирать там во славу чего-то непонятного… Мы были бы в ахействе от таких раскладов, а древним ахейцам такое как раз было нормой.

Некоторые наши современники, пересмотревшись фильмографии режиссёра Нолана, уже знают о том, что в Древней Греции существовал ранее упомянутый ксени́я (ξενία) — закон/обычай гостеприимства, который придумал Зевс и по имени которого у нас и сегодня существует женское имя Ксе́ния (др.-греч. ξενία «гостеприимство»; ударение сместилось незаметно):

• хозяин обязан принять путника, накормить и предоставить ему ночлег;
• гостя нельзя оскорблять или причинять ему вред;
• гость обязан уважать хозяина и не злоупотреблять его гостеприимством;
• между сторонами устанавливались долговременные взаимные обязательства.

В контексте ситуации «Парис-Елена» нарушение ксении было особенно возмутительным: эти двое — очень грубо обошлись с добряком Менелаем AND нарушили священный порядок гостеприимства. Для слушателей Гомера конец истории был немного предсказуем, где-то с середины фильма было такое чувство, что в конце этих двоих растреляют. Так оно и вышло.

И кажется нашим современникам в прохладных кинозалах, что в те прекрасно-пасторальные времена эта законодательная ксени́я пронизывала всю тогдашнюю доисторическую цивилизацию — незнакомого путника прими, накорми, кров дай, вина дай, бабу дай (рабыни же!), и только на третий день уже спрашивай его имя, откуда пришел и куда идёт, ибо в каждом страннике может скрываться бог! Некоторые наши современники даже истово веруют в то, что это, мол, была не просто вежливость, это была инфраструктура мира без гостиниц, посольств и банковских карточек; а сам Нолан называет этот принцип «клеем, который держал всё общество». А ещё эту мудрую практику мироустройства использовали древние римляне, древние евреи, древние шумеры, древние молдаване и прочие древние древляне.

Ну да, ну да… Священное гостеприимство от людей, у которых есть рабы, и которым всегда нужны новые рабы.

И лёг спать усталый условный Максимус Ундецимус Меридианус Прайм, командующий северными армиями, генерал испанских легионов, ублаженный ласковыми рабынями и хмельными винами, и проснулся связанным и с комком (чужих) носков во рту по пути к ближайшей агоре на продажу… Ну и что? Ну и всё. Надо было успеть первым зарезать гостеприимных хозяев. End of story.

В общем, даже несмотря на все эти ваши ксении, шастать по дорогам общего пользования в те времена боялись и дети, и взрослые. Сопроводить юного царевича в этом ненужном, но важном путешествии не побоялся некий Ментор, пожилой друг и советник Одиссея, которому Одиссей когда-то буквально нотариально поручил присматривать за подрастающим Телемахом во время своего слегка, гм, затянувшегося отсутствия.

Не на усмотрение своей жены оставлять ребенка, да? Вам рассказать, какое отношение к женщинам доминировало среди постоянно машущих мечами рабовладельцев?

Ааааааа, скажем мы, так вот почему ментор называется ментором! Он сопровождает юного Телемаха в путешествии и даёт ему мудрые советы…

Нет.

Смотрим дальше. Тут картина маслом, на которой Телемахус и Ментор тыкают друг друга палкой по пальцам ног, обсуждая план поездки.

Посмотрели? Продолжаем…

В какой-то момент во время этого путешествия облик Ментора незаметно принимает сама Афина — богиня мудрости, знаний, искусств и ремёсел, наук и мастерства, ума, сноровки, изобретательности, военной стратегии и тактики, которая заводит с ничего не подозревающим Телемахом прелюбопытные разговоры, в ходе которых мы понимаем, что пацан был вообще не дурак, мог сперва подумать/поразмыслить, и только после действовать.

Прямая цитата:

«Но, – отвечал рассудительный
сын Одиссеев, —
Как подойти мне?
Какое скажу я приветствие, Ментор?
Мало ещё в разговорах разумных
с людьми я искусен;
Также не знаю, прилично ли младшим
расспрашивать старших?»

Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:
«Многое сам, Телемах, ты своим
угадаешь рассудком;
Многое демон откроет
тебе благосклонный…»

Ааааааа, снова скажем мы, так вот почему ментор называется ментором! Это сама богиня мудрости сопровождает юного Телемаха в путешествии и даёт ему мудрые советы…

Это очень логичный вывод, но снова

Нет!

Смотрим ещё дальше.

Ментор в этой истории Гомера мудростью не блистал. Афина блистала, а Ментор — ну, просто взрослый, знатный человек, друг Одиссея и доверенное лицо, которому Одиссей поручает присматривать за домом (не справился) и Телемахом (почти справился). Никак не учитель, наставник или там, просветленный мудрец, просто сопровождал, ксению показывал. Да и не было ему нужды заниматься менторированием, для этого использовались другие люди и понятия — например, были люди с названием παιδαγωγός (paidagōgós). Как правило, педагогами называли рабов, которые должны были довести юного господина до школы и обратно, чтобы не прогуливал, ну и заодно посоветовать что-нибудь здравое, если будет необходимость, например, как приложить подорожник, если ушибся или что нельзя сосать сосульки. Ну или можно, но чтобы никто не видел.

А ещё у эллинов было слово διδάσκαλος (didáskalos) — буквально «Учитель», но надо учесть, что к нам это слово пришло из уже поздних библейских текстов, в которых так называли, например, самого Джызус Крайста. То есть, это не профессия, а призвание человека, который олицетворяет какую-то доктрину и «ведёт за собой» слушателей своих, аки пастырь овец.

В Румынии это древнее слово превратилось в dascăl и поныне обозначает сразу два явления: и устаревшее «учитель» и устойчивое «дьяк», который в церкви тянет «мнооооогая лееееета». Зачастую эти два понятия используются вместе и обозначают одного человека, потому что в церковно-приходских школах детей грамоте учили те же духовные (или придуховненные) лица, которые читали вслух религиозную пропаганду.

Поэтому факт — менторов, которых мы сегодня подразумеваем, в «Одиссее» и во всей последующей греческой культуре не было. Было просто имя «Ментор».

А как, например, называла самого Ментора его мама? У любого ребенка есть уменьшительное имя, вероятно, Мент? И если бы Гомер назвал Ментора Ментом, то youtube > «Как найти мента по Java»…

Тут вдвойне любопытно — у Гомера таки упоминается мент! Даже два! Первый гомеровский Мент (греч. Μέντης, Méntēs) упоминается в «Илиаде» ― царь каких-то киконов. Второй Мент упоминается в «Одиссее» — царь мифического народа тафийцев.

Имя второго почему-то приобрело в древнегреческом народе уничижительное значение и стало обозначать зловещего посланника… Вероятно, бил подчиненных резиновыми дубинками по почкам.

Вообще, в «Одиссее» Афина вольготно буйствует, по ходу дела принимая как облик Ментора, так и облик Мента. Ух… Смена масок в древнегреческом театре была нормой же.

Ещё скажем пару слов про образ Телемаха. Его образ — это такой себе эпик про взросление. Изначально это незначительный персонаж, рос без отца, в школу не ходил, в доме бардак, в голове кавардак, характер ненордический, не женат. Однако после упомянутого путешествия он вернулся домой слегка позврослевшим. И когда его отец таки является и говорит «Я твой father, Люк!», Телемах на пару с папой начинает недрогнувшей рукой методично убивать тех самых гостей, которые жрали, разлагались и домогались занять вакантное место царя Итаки. То есть, Телемах ДО путешествия — просто юноша. Телемах ПОСЛЕ путешествия — это взрослый тип с мачете. Machete kills.

А когда всё развертелось и устаканилось, Телемах вывел во двор тех самых двенадцать рабынь, которых принудили ублажать бывших гостей, неудавшихся пенелопских женихов, и всех их повесил. Он ведь тоже был рабовладельцем, и мог делать со своим имуществом буквально всё, что захочет.

«Приключения Телемака»

Итак, у нас уже несколько дядей с именем ментор:

• один из IRL правителей той самой Трои в IV веке до н. э.
• персонаж Ментор из Одиссеи

и ни один из них не олицетворяет связку «ментор — наставник». Противоречие…

Не все знают о том, что прохладные былины Гомера были топом во время их появления, но затем медленно исчезли из общественного поля зрения. Причин тому множество — чтобы их читать, надо было, соппсно, уметь читать… а это умели не все. Древний Рим, конечно, перенял много из эллинской культуры, но и там надо было сперва уметь читать, и желательно на эпическом древнегреческом. А гомеровский язык — это не совсем древнегреческий язык. Он не рассказывал, а пел поэтические песни, поэтому он использовал искусственный поэтический язык, в котором есть множество ОООООчень древних форм, которые дико необходимы для эпического стихосложения, но так же дико устарели и стали непонятными. Как выразился один из исследователей, «Эпическое повествование поэмы напоминает сон — событийный, красочный, жуткий, эротический, захватывающий и трогательный одновременно. Ни одна другая книга не подарит читателю такого сна». Язык — оружие, це однозначно.

Например, эпичный героизм какого-нибудь героя выражался через эпичные эпитеты — шлемоблещущий.

Записывать эти песни было особо некому, до нас дошли тексты, набранные алфавитом, который в принципе не существовал во времена былинные. Поэтому читать эти тексты со временем было всё сложнее и всё/тем более некому. Да и кому нужны древние поэмы, когда на дворе происходит распад Римской империи, варвары вандалят, начинается насильная джызускрайстизация оставшегося населения, кругом чума, СПИД, насморк, Возрождение, Византия и прочие непотребства…

А переводить все эти гекзаметры на певучую латынь — та ещё задача. И когда развалились древние римляне, читать это всё даже на латыни стало интересно немногим. Ну, серьезно, предположим, что на дворе условно 1699-й год, просвещенный 17-й век перетекает в 18-й, в Европе всё ещё пытаются оклематься от последствий безумной религиозной тридцатилетней войны и вообще не очень здравая обстановка. Идёт какой-нибудь молодой человек в библиотеку и просит что-нибудь интересного… Какова вероятность, что ему предложат почитать гомеровские тексты, которым уже 2500 лет!?

Но случилось непредсказуемое. В этом самом 1699-м году во Франции некий Франсуа Фенелон подхватывает древние тексты и выпускает приквел — якобы расширенные «Приключения Телемака» (Les Aventures de Télémaque).

Имя уже известного нам Телемаха на французский манер однозначно произносится как Телема́к, и можно предположить, что с тех времён исчезает Тэле́мах и появляется Телема́х, он же Телема́к.

Бить по рукам Фенелону некому, он берёт уже изрядно подзабытых за две тысячи лет древнегреческих персонажей и клепает по данному сюжету собственную историю путешествия юного древнегрека по мифическо-исторической Древнегреции, и в книге Фенелона Ментор становится уже не просто туда-сюда ходящим персонажем, а тем самым образцом «мудрого наставника», который направляет и обучает молодого человека.

У Фенелона история начинается сразу с того, что Телемак и Ментор почему-то выброшены бурей на остров бессмертной богини Калипсо — там, где ранее уже провёл много лет Одиссей. Богиня предлагает кораблекрушельным гостям переодеться в сухое, после чего она расскажет им про Одиссея… ну и всё такое. Телемак восхищается предложенным одеянием — тонкая ткань, одно снега белизны, другое багряного цвета с богатым золотым шитьем… И тут начинаются первые же слова Ментора, сказанные строгим голосом:

– Такие ли мысли, Телемак, должны занимать сердце сына Улиссова? Поддержать славу родителя, победить судьбу, тебя преследующую – вот что должно быть предметом твоих мыслей! Юноша, любящий, как женщина, драгоценное убранство, недостоин мудрости и славы. Слава есть достояние сердца, которое умеет страдать, отвергая забавы. Страшись, чтобы она не ввергнула тебя в новые бедствия. Страшись обворожительных ее прелестей более, нежели камней под водой. Кораблекрушение, самая смерть не столь опасны, как удовольствия, подмывающие в нас добродетель. Не верь хитрым вымыслам. Юность высокомерна, возлагает всю надежду на свою крепость, слабая трость мечтает быть всемогущей и, никогда не пребывая на страже у сердца, легкомысленно отдает его всякому. Не внимай сладким и льстивым словам коварной Калипсо. Они будут вкрадываться в тебя, как змея под цветами. Трепещи тайного яда, не верь себе и ничего не начинай без совета твоего верного друга.

Мог бы просто врезать палкой по спине, чем такие речи заводить. И тэ дэ, и дальше много всякого, чего у Гомера не было в принципе. Отсебятина, короче. Фенелоновщина.

Но эта отсебятина Фенелона внезапно становится сверховерпопулярной, и уже начиная с 18-го века нашей эры имя Ментор во всех европейских странах стало нарицательным для наставника — абстрактного пожилого, умудрённого человека, который передаёт молодёжи свой опыт.

А ведь Гомер мог бы назвать упомянутого персонажа иначе, например, Автандил. И сегодня мы искали бы в youtube видео «Как найти себе автандила».

Кагбэ, понятие ментора взято из Гомера, но пришло не от Гомера. Зато теперь мы скажем ааааааа, так вот почему ментор называется ментором! Из-за Фенелона!?

Да!

И будем правы.

Церемония закрытия TechWomen Moldova Mentor program 2026. Я, олицетворение идей Фенелона, справа.

Припасть к оригиналу

Если после этого захочется прочитать Илиаду и Одиссею, то будет сложновато. На английский язык это всё было переведено около семидесяти раз, на русском же увы, придётся взять переводы Викентия Вересаева (начаты в 1937, опубликованы в 1949 и 1953), который перевёл оба текста в одной манере, и если к ней привыкнуть, то можно прочитать всё последовательно. Есть ещё по-отдельности перевод «Илиады» Гнедича (1829) и «Одиссеи» Жуковского (1849), но там прям надо напрячься, чтобы бесшовно перейти от одного текста к другому.

В современности рассматриваем перевод «Одиссеи» Стариковского, но там надо понимать, что он отошёл от строгого русского гекзаметра, созданного Гнедичем и Жуковским. С одной стороны это очень хорошо, с другой — это дико плохо, потому что непривычно.

Перевод Василия Жуковского (1849)

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,
Странствуя долго со дня, как святой Илио́н им разрушен,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь
Жизни своей и возврате в отчизну сопу́тников; тщетны
Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами
Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,
Съевши быков Гелио́са, над нами ходящего бога; —
День возврата у них он похитил. Скажи же об этом
Что-нибудь нам, о Зевесова дочь, благосклонная Муза.

Перевод Викентия Вересаева (1952)

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который
Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много духом страдал на морях, о спасеньи заботясь
Жизни своей и возврате в отчизну товарищей верных.
Все же при этом не спас он товарищей, как ни старался.
Собственным сами себя святотатством они погубили:
Съели, безумцы, коров Гелиоса Гиперионида.
Дня возвращенья домой навсегда их за это лишил он.
Муза! Об этом и нам расскажи, начав с чего хочешь.

Перевод Григория Стариковского (2026)

Муза, скажи мне об изворотливом муже:
он долго скитался, разграбив священную Трою,
видел многие города, изведал нравы
людские и многие беды вытерпел нá море,
жизнь сохраняя свою и возвращение спутников;
спутников все же не смог спасти, хоть и тщился:
по собственной блажи погибли, глупые, съели
коров из стада Гелиоса Гипериона (он отнял
день возвращенья) — об этом нам тоже, богиня,
Зевсова дочь, поведай — начни, где хочешь.

Я ещё воткнулся в перевод на румынский язык, а тут дело было многоступенчатым: 1) Theodorus Gaza в 1811-м перевел древний текст на условно более современный койне — это диалект, который возник в конце IV века до н. э., после завоеваний Александра Македонского, и стал общеупотребительным греческим языком эллинистического мира; новозаветный библейский греческий в основном написано на койне, 2) George Murnu перевёл всё с газовского койне на околосовременный румынский (1912 и 1924). И это не так, чтобы прям оригинал, тот же Жуковский сделал перевод с подробного немецкого подстрочника, и ничо, терпим. Слог мощен и тоже гекзаметричен:

Cântă, zeiță, mânia ce-aprinse pe-Ahil Peleianul,
Patima crudă ce-Aheilor mii de amaruri aduse;
Suflete multe viteze trimise pe lumea cealaltă,
Trupul făcându-le hrană la câni și la feluri de păsări…

Клянусь зевсовским зевсом, чем прыгать по всем этим переводам, проще уже ближе к пенсии выучить древний ахейско-эллинистический язык и гекзаметрить себе потихоньку, припадая к одному из первоисточников нашей постоянно гибнущей культуры…

На сегодня всё.

Дальше в этой серии — определение менторства через форму социальных связей. Поймём, почему менторов надо искать так же, как ищут друзей, и почему для (взрослых) современных людей это всё так невыносимо сложно, что они ходят в поисках менторов с деньгами наперевес, но никуда не доходят, потому что хотят не того, чего им могут дать.

В будущем рассмотрим следующие идеи:

1. менторство переполнено мифами и подразумеваниями, которые порождают лютые ложные ожидания, и это плохо,
2. надо понимать, чем отличается ментор от учителя и не путать эти роли,
3. не надо спрашивать «где найти ментора…» Надо спрашивать о том, что будет ПОСЛЕ того, как он найдётся,
4. надо однозначно понимать что такое «ментор» (а также «менторинг», «менторат» и «менторирование»), чтобы не ожидать невозможного,
5. не надо называть учеников стрёмным словом «менти».

Откуда-то глухо доносится «Fuck the police comin’ straight from the underground…»

На кушетке, присосавшись к кальянной трубке, возлежит Менеджер проектов без галстука. В недрах стоящего рядом мягкого кресла утонул пофигистичный к мирскому его коллега, бухгалтер.

Легкая задымленность и маниакальный блеск в глазах говорящего:

— …их стало слишком много! Каждую неделю кто-то спрашивает у меня лично, а получится ли у него стать тестировщиком. Каждый мнит себя уникальным, каждый считает себя подготовленным просто потому, что у него есть «ОГРОМНОЕ ЖЕЛАНИЕ», но он ещё ничего не делал, ничего не пробовал, ни одной книги не прочитал, а если разговор зайдёт про книги, то меня спрашивают, какую конкретно книгу надо прочитать…!

— Дык, скажи им, какую книгу прочитать-то, — из глубин кресла. — у нас даже бухгалтера знают ваши книги. Как их там… Савин, Фолкнер и Нгуен?!

— Фолкнер… да, это было смешно.

— Слишком налитературенная особа попалась. Вообще, tg-каналы джунов — это, знаете ли… уникальная… хрень.

— Дык, если сегодня они хотят ОДНУ книгу, то завтра будут спрашивать, какие конкретно страницы из той книги надо прочитать!

— Нет. Просто им вся эта твоя суета неинтересна. Вспомни школу и что ты делал, когда было нужно что-то сделать как домашнее задание, но делать это не хотелось или это казалось бессмысленным. Ты читал книги целиком для того, чтобы сделать двухстраничный реферат или пресловутый «литературный анализ»?

— Мхм… Нет, конечно, я выуживал из книг разрозненные абзацы, собирал их последовательно, и получался вроде бы связный текст, хотя на деле это был бред…

— Ну, а библиотекарю ты что говорил? Здрастути, я вообще-то не хочу, но меня заставили, поэтому дайте мне любую хрень, я руками перепишу сдам и забуду — так было?

— Я спрашивал, в какой книге я могу найти материал по нужной теме.

— И библиотекарю казалось, что дело его свято, что тебе нужна вся КНИГА, что ты её целиком прочитаешь и сделаешь выводы, и он тебе её находил… Сегодня ты бы не ходил к библиотекарю, ты насиловал бы гугель в поисках готового реферата по нужной теме. Ты не стал бы даже листать нужные книги, ты обходился бы двумя страницами целиком, даже особо не вчитываясь в них.

— Просто у меня тогда настоящего гугеля не было. И я вообще читал запоем много всякого, и когда было интересно, рефераты лились бумажной рекой. А когда было неинтересно — да, я искал простейший выход.

— Все эти люди, которые говорят, что «хотят стать тестировщиками», на самом деле, ищут простейший для них путь к работе, зарплатам и надёжному будущему в их представлении, а ты им в этом не помогаешь. Тебе кажется, что они просят помочь освоить профессию, а им нужно только сделать «минимальный реферат», чтобы казаться теми, кем они себя представляют. Твои ответы правильны, но они подходят только для тех, кто хочет и может пройти весь путь становления профессионала. Прав был Андрей Макаревич, когда сказал, что тем начинающим музыкантам, которым он действительно хотел бы помочь, его помощь не нужна, они сами справятся.

— Дык, они же говорят, что хотят стать профессионалами… Я и объясняю с самого начала, что там просто и что там сложно.

— Они-то говорят, а ты воображаешь, что их понимаешь, как тот библиотекарь. Ну, и кто дебил?

— Я дебил?!

— Именно это они про тебя и говорят.

— Да я им тогда…

— Не перегибай уже перегнутую палку, это не выход. Библиотекарь может не общаться со школьниками, но книги он должен содержать в полном порядке и обязан выдавать их по каждому запросу. Тебя спросили — ты ответил. А Канер ли им в действительности нужен, или Фолкнер — тебя это не касается, бо ты не обязан каждого интересующегося проводить по пути становления профессионала. По этому пути за руку не проведёшь, проповедовать истинную веру им не нужно.

Вообще, ты топчешься у преддверия, в котором обитают души людей нерешительных, с которыми «божественная благодать» не знает, как поступать. Нерешительность их, с одной стороны, стреножит и делает ничтожными, неспособными на настоящие поступки, а с другой стороны, из-за нерешительности они не способны сделать вообще ничего внятного, ни плохого, ни хорошего. Это их и защищает. Но себя они не считают нерешительными или неподходящими для божественного замысла, каким бы он ни был. Просто оставь их такими, какие они есть.

— …«И тут он увидел глаза Киры. Кира глядела на него с ужасом и надеждой»…

— Ну, да… Если у тебя есть возможность влиять, то не пользуйся этой возможностью.

— Но если просят о куске хлеба…

— …то его надо дать. Кусок хлеба. А не соху с инструкцией по применению, участок земли и алгоритм выращивания злаков.

— Дай ему рыбу, и он будет сыт один день. Дай ему удочку…

— …и он будет ворчать о том, что ты мудак, что раньше рыбу давал, а теперь не даёшь. Вернёмся к первой проблеме, которую ты вскользь обозначил: о том, что тебя постоянно спрашивают, а получится ли стать тестировщиком, и ты не знаешь.

— И никто не знает.

— Я, кагбэ, знаю. Но это требует какого-то времени на выяснение.

— А мы и не спешим.

— Значит, для того, чтобы стать тестировщиком, нужен определённый mindset, а не набор навыков. Навыки нарабатываются и прилагаются, а предрасположение к этому делу нужно природное. Хотя, его тоже можно тренировать, как тренируют детей в школе, но это долго и не факт, что получится. Бо если бы получалось, то любая школа была бы очень эффективным заведением для подготовки всех сразу ко всему сразу.

Так вот, майндсет грамотного тестировщика (а без него реально ничего не получится, можно не трепыхаться) можно проверить на примере написания одностраничного, примитивного реферата про жизнедеятельность известного скульптора О.Пикушена. 30 минут, время пошло, с этим должен справиться не только школьник, но и любой взрослый человек.

Вот, ты, например, что сделаешь?

— Нагуглю.

— Реферат?

— Если найдётся реферат, то ок. Если нет, то нагуглю всё, что можно, и из того, что соберётся, сделаю реферат.

— А нагуглишь ты гулю с маком, бо скульптора О.Пикушена не существует.

Скульптор О.Пикушен был пчелой укушен

Вероятно, найдётся что-то про скульптора Александра Опекушина (1838 — 1923), но в задании сказано найти информацию про О.Пикушена.

В этом моменте все люди начинают действовать ровно по учебникам для психиатров (к слову о том, насколько мы все уникальны). Они останавливаются и говорят, что ничего не нашли. Или нашли, но не то, поэтому «ой, всё!». Аллес капут. Пусть это будет первая группа.

Вторая группа — те, кто говорят, что ничего не нашли, просят уточнения и предлагают свой вариант, мол, вы могли ошибиться, вот, был же Опекушин. Экзаменатор сделает морду кирпичом и скажет, что по условиям задания, надо искать реферат про О.Пикушена, а не всякие там фигли-мигли… Вы тут что, самые умные?! Заказчик так сказал. Я так сказал. Исполняйте.

Самые слабые отступают в первую группу. Они старались, они предлагали, но всё не так, они ни за что не отвечают.

Другие отступают от «морды кирпичом», но не сдаются. Они ищут аргументы. Они предлагают посмотреть на экран.

— А я смотреть не стану, сказал ученый монах Томас Люпиан, когда Галилей, исчерпав все аргументы, попросил монаха взглянуть в телескоп…

— Вот именно. Догматика давит, их легко переубедить. Морда кирпичом просит кирпича, но бить нельзя, Бендер не позволяет. Большинство из второй группы останавливаются перед авторитетом, подавляя своё несогласие. Они боятся неопределённости, они хотят внятности, они могут успешно работать годами, просто делая ровно то, чему их в самом начале научили — примитивные искусства аборигенов Полинезии, культ карго, над которым они же так весело смеются. Они очень хотели бы изучить тест-дизайн, но не могут, бо на проектах этого не требуют, а учить что-то абстрактное самостоятельно они не могут. Они ждут, когда работодатель попросит у них «А научись автоматизировать…»

Их приговор: конкретно-предметное мышление, когда задачи решаются с помощью существующего, реального объекта (ну, или навыка), который конкретен, который можно пощупать. А для айтишника необходимо развитое абстрактно-логическое мышление, оно же мышление абстракциями — то есть категориями, которых нет в природе, и которые можно создавать и пересоздавать условно.

— ТИХО! Я понял! Они же подменяют аналитическое мышление логическим, поэтому они никогда не выйдут из логического капкана «я опытный тестировщик, но я не понимаю тест-дизайн, следовательно, я неопытный тестировщик, а я не могу называться неопытным, ведь я уже опытный…» Их я на собеседованиях спрашиваю о том, в чём разница между регрессионным и регрессивным тестированием, и они эту разницу находят и даже объясняют!

— Точно так, детектив Пикачу. Из второй группы тестировщики тоже не получаются.

А теперь те, кто выходят из второй группы в третью. Они видят, что про О.Пикушена информации нет. Они предполагают, что исходные данные ошибочны. Они заявляют об этом, и даже когда их давят авторитетом, они продолжают изыскания. Они ищут уже не аргументы, а аргументаторов — они копают к первоисточникам, они спрашивают, действительно ли надо было искать информацию про О.Пикушена, если найденные данные показывают, что было А.Опекушин (1838 — 1923), и данные валидные, их выдают и википедия, и живой библиотекарь.

Вот с третьей группой можно работать.

Они не боятся спрашивать и сомневаться в требованиях. Они анализируют, и работают с теми данными, которые получены вследствие анализа (даже если данные странные или неоднозначные). Это не скилл развитого тестировщика. Это майндсет, на основе которого складывается скилл развитого тестировщика. Без него никуда.

И ещё есть четвёртая группа… Этих людей мало, но именно их вы ищете. Они могут не просто нагуглить реферат на нужную тему, они могут его самостоятельно собрать из какого-то неструктурированного массива информации. Они могут закопаться до утра в настройке SQLite или настройке вывода команды „ls“, даже если их об этом не просят, и сделают

alias ls='ls --group-directories-first --color=auto -p -1'

и засунут это в .bashrc, чтобы оно работало всегда. По пути они нахватаются информации о том, что ещё вообще можно делать, и интегрируют эту информацию, и в ходе работы будут ВИДЕТЬ решение множества ситуаций, о которых люди из первых групп вряд ли додумаются, даже если их об этом попросят.

Люди из четвёртой группы однозначно могут стать отличными тестировщиками, если захотят.

Люди из третьей группы могут стать нормальными тестировщиками.

Но все те, кто могут стать отличными или нормальными тестировщиками, не спрашивают, могут ли они стать тестировщиками. Прав был Андрей Макаревич. Твоя помощь им не нужна, они сами справятся.

А к тебе обращаются те, кто образует костяк второй и первой групп. У тебя от них передоз. Так закоренелые менты во всех видят ещё не раскрытых преступников, ты видишь лишь характерные роли. Поэтому тебе кажется, что люди тупые, что их надо принуждать читать Канера, и всё такое прочее. Поменяй окружение, этот мир блистает яркими красками.

— Где ты вообще придумал этого неправильного архитектора Мендисабале? Пекушин? Пикушин?

— Ох… Когда-то я работал «апиратаром» в интернет-кафе, видел много школьников, которые скачивали себе рефераты самостоятельно. А однажды пришла взрослая тётя, которую дочь послала за рефератом про скульптора О.Пикушена.

Ну, ок. Я поискал, быстро понял, что ничего нет, и попросил уточнить, правильный ли мы ведём поиск О.Пикушена, ведь я нахожу только А.Опекушина (1838 — 1923). Она позвонила дочери за уточнением. Дочь ей объяснила, что такой тупой мамы, как у неё, мир ещё не видел, что она ясно сказала, что ей, блядь, нужно, и что без этого реферата она будет самым несчастным ребёнком во всём городе, и что… Было слышно хорошо.

Ну, ок. Я попросил уточнить, откуда было взято имя искомого скульптора. Мать снова позвонила, и дочь ЧЛЕ НО РАЗ ДЕЛЬ НО сообщила, что это домашнее задание ей по телефону передала подруга, и что подруга не может ошибаться. То есть, ей по телефону по слогам (для повышенной точности) была передана информация. Повышенная точность на стороне приёмника была воспринята буквально. Вот и причина искажения.

— Созвучность слов! Корова через «а».

— Точно так. В те времена свободное наличие рефератов в сети было ещё не развито, про Опекушина нашлось только несколько разрозненных журнальных статей. Я предложил тёте собрать из них реферат (ты уже знаешь, как это делается), но она была очень печальная и строга — дочь приказала искать готовый реферат про О.Пикушена. Я предложил сделать реферат из материалов про Опекушена, а потом сделать автозамену по всему тексту, переименовав его в Пикушена. Мне предложили не умничать, заказчик так сказала, я так сказала, исполняйте, вам за это платят деньги. С тех пор я всегда врал, что не умею искать рефераты и курсовые в интернета.

Мадам Козятина! Нам еще трошки угля, пожалуйста… Наконец-то, жара сошла. Такое вот начало лета…

— Да… Думаешь, черешня уродится?

— Да пофигу уже…

Откуда-то слышны мягкие пианинные трельки.

На кушетке, присосавшись к кальянной трубке, возлежит Менеджер проектов без галстука. В недрах стоящего рядом мягкого кресла утонул пофигистичный к мирскому его коллега, бухгалтер.

Легкая задымленность и маниакальный блеск в глазах говорящего:

— …и поэтому я хочу, чтобы вместо тестировщиков на проекте работали автотесты. Тестирование на нашем проекте уже превышает все бюджеты, заказчик оплачивает только треть всей работы, остальное происходит за наш счет. А качества на проекте как не было, так и нет, постоянно находят какие-то баги! Там уже четыре тестировщика фигачат по девять man/hours в день! Это ж деньги впустую уходят! Это же вчерашний день!

— Дык, тестировщики за качество не отвечают… — из глубин кресла. — Это даже бухгалтера знают. Менеджер проекта отвечает за качество всего проекта…

— Ооооо, как заговорили! Оооо! Ооочень хорошо! Так я их и оптимизирую. Они у меня будут шёлковыми! Значит, так. Постепенно уводим ручных тестировщиков с проекта. Заменяем их одним (ладно, двумя) автоматизаторами. Автоматизаторы автоматизируют все тест-кейсы. Ручные тестировщики больше не нужны. Выкатываем новый релиз, напускаем на него автотесты. Бинго!

— Где же удешевление, если час работы автотестера в три раза дороже обычного…

— …но они там ненадолго. Автоматизируют всё, и уйдут!

— Нет, они там поселятся очень надолго. Мадам Козятина, нам ещё угля подсыпьте. Смотри… твоя идея здравая и правильная, если воспринимать ВЕСЬ процесс тестирования как одноразовую задачу. В каком-то смысле, написание и прогон тест-кейса — это одноразовая задача. Но софт не разрабатывается одноразово.

— Чё-то как-то слишком сложно…

— Проект у нас существует только потому, что в него постоянно вносятся какие-то корректировки и хотелки заказчика. Основная часть проекта работает стабильно, ведь её не трогают. Всё остальное надо постоянно проверять. Так?

— Так.

— Следовательно, если софт постоянно изменяется и дополняется, то кому-то надо постоянно придумывать новые тестовые ситуации, чтобы прогонять по ним софт до его выпуска в лайв. Существующих тест-кейсов никогда не будет достаточно. Следовательно, на проекте постоянно появляются новые тест-кейсы — и это только по тому функционалу, который появляется.

Мммм…

А еще надо будет учитывать новые взаимосвязи между функциями, которые тоже обязательно надо тестировать, ведь проект разрастается, и проявляются баги, которые возникают только из-за взаимодействия разных частей. И это всё тоже надо проверять, и, по твоей логике, автоматизировать.

— Так.

— Так вот, твой автоматизатор НИКОГДА не угонится за ручными тестировщиками, ведь они постоянно будут генерировать новый «контент». А если ручных тестировщиков на проекте не будет, то автоматизатору придется придумывать и прогонять тест-кейсы самому. Долго он будет этим заниматься?

— Так… хз же…

— Что в итоге: твой автоматизатор будет обеспечен постоянной работой, твои «ручные» тестировщики будут обеспечены постоянной работой, расходы на тестирование со временем обязательно вырастают, а качество на твой проект все равно не придёт.

— Сфигали?

— Дык качество не приходит/уходит. Оно или есть, или нет. Тестировщики его просто фиксируют (как твой градусник), а не приносят.

— Эти тестировщики… (убежденно) Таки это падлы…

— Проблема твоего проекта не в тестировщиках. И даже не в программистах. У тебя программисты на проекте откровенно работают в стиле “good enough”. И заказчики используют свой магазин в стиле “good enough” (я видел, что у вас там триста багов постоянно открыты, из одного релиза в другой переходят, и никто от них не страдает). А от тестировщиков ты требуешь работать в стиле “makes perfect”. Why? Fuck you, that’s why!

— Недопонял.

— “Good enough” означает «достаточно хорошо для бизнеса». Не всегда нужно, чтобы весь софт работал идеально. Не всегда необходимо, чтобы процессы в той же логистике были идеально отлажены. Бизнес идет, деньги идут, все ок. Раздуй угли… Так вот, у тестировщиков всё точно так же. Они не могут доказать, что в софте нет багов. Они также не могут доказать, что баги есть — им надо проверять все предположения. Они очень многое предполагают и на очень многое надеются, обычно необоснованно. Это “good enough” для тестирования. Вообще, чего ты к тестировщикам привязался? На твоем проекте всё, вроде бы, нормально.

— Нормально оно только внешне и только сейчас. В принципе же у нас потенциальная проблема. Через полгода на проекте понадобится больше тестировщиков…

— Не понадобится. Тебе понадобится вообще три человека как постоянная команда — двое ручных тестировщиков, которые больше будут работать головой, чем кодить, и один автоматизатор, который больше будет кодить, чем думать. Гибкость понадобится только в распределении задач на тестирование — их всегда нужно будет ограничивать. “Good enough” так “good enough”.

Конкретно: раздели все функциональные возможности проекта на три чек-листа:

1) New features

2) Critical areas

3) General areas

При выпуске каждого билда тестируется в обязательном порядке всё, что попадает в “New features”. Затем (или одновременно с этим) обязательно тестируется всё то, что попадает в раздел “Critical areas”. А “General areas” — фиг с ними. Если до них руки дойдут – ок. Если не дойдут (а всегда не доходят) — пофигу. “Good enough”.

После выпуска билда начинается обязательная подготовка к следующему. Все штуки из раздела “New features” обязательно переносятся в “Critical” или “General” — по ситуации. “General areas” будет постоянно разрастаться, ну и фиг с ним. Внутри этого списка тоже всё будет ранжировано по степени важности, по убывающей, поэтому самые важные пункты будут проверяться первыми. Зачем тебе вообще тестировщики на проекте?

— Ну, надо же знать, если что-то важное не поломалось…

— Чтобы это узнавать, тестировщики не нужны. Это могут сделать и твои программисты, и ты сам. Тестировщики тебе нужны для того, чтобы придумывать, что и как проверять на работоспособность и на вшивость.

Вообще, всё тестирование обычно сосредоточено на том, чтобы сравнить работоспособность функционала (или возможностей), который перечислен в разделе “Critical areas” с предполагаемым идеалом. Но идеал… Если там что-то работает в принципе, то этого “good enough”. Ты постоянно выпускаешь софт с какими-то багами, я видел.

— Но без критикалов! У нас условие такое, что в выпускаемом релизе не должно быть ни одного критического бага. Или, упаси Шива, блокер…

— Вот именно. Проверяется и чинится самое важное. Всё остальное проверяется или на ходу, или по возможности, но редко целенаправленно. И еще баги тоже ранжируются, самые важные баги — из раздела “Critical areas”. Вообще, требовать «тестировать всё!» — это очень, очень, очень глупо и самонадеянно.

— Разве “New features” не самые важные?

— Это важнее важного только в день выпуска, а завтра все твои “New features” уже должны отображаться в списке “Critical” или “General”. Поэтому, всё равно всё сводится к одному и тому же.

— А что из этого надо будет автоматизировать?

— Всё то, что находится в разделе “General areas”. Остальное — если руки дойдут. То есть, никогда.

— То есть, как это — никогда?

— Так, что все штуки из “Critical areas” тестировщики в принципе будут обязательно проверять руками, да ещё и неоднократно. Пусть робот тестирует то, что в “General areas” находится, ведь туда тестировщики могут и не дойти, время на тестирование все-таки ограничено. Да и, как правило, именно такие места реже всего изменяются, что для автоматизации благо. Автоматика будет проверять надежность самого надежного функционала. Ведь хуже всего, когда ВНЕЗАПНО находится баг там, где, казалось бы, все очень надёжно.

— Слушай, ты же бухгалтер. Откуда ты столько знаешь про тестирование?

— А я же встречаюсь с самой красивой тестировщицей в этом городе. Она после секса постоянно болтает о тестировании. Мадам Козятина! Нам еще трошки угля, пожалуйста… Что-то сегодня день дождливый.

— Такое вот начало лета…

— Да… Наверное, черешня не уродится.

— Да, наверное…

Канер, Фолкнер и Нгуен…

— Последний, малыш,— Старый Тэн повернул к нему свое кресло.— Сегодня у нас будет последний урок по истории цивилизации планеты Кальрун. А потому садись поближе и будь внимателен: я расскажу тебе… о шпаргалке. Помнишь ли ты, что это такое?

— «Шпаргалка,— охотно процитировал Ник,— это бумажка, на которой нерадивый ученик записывает то, что должен был запомнить, а потом подглядывает, отвечая учителю».

— Верно, малыш. Вначале это действительно был безобидный клочок бумаги — гармошкой, спиралькой, трубочкой… Многие поколения школьников и студентов Кальруна изощряли свою изобретательность, совершенствуя шпаргалку. Тогда это была больше игра, чем проступок. Игра в риск, в находчивость… Ведь чтобы разместить на крохотной площади максимум информации и незаметно для бдительных экзаменаторов прочесть ее в нужный момент, требовались и талант миниатюриста, и навыки фокусника.

Игра кончилась, когда к созданию шпаргалок была привлечена фотография. Она не только решила задачу миниатюризации «тайных конспектов», но и позволила легко их размножать. В результате родилось новое ремесло — производство шпаргалок.

Некоторое время развитие шпаргалки шло по пути совершенствования маскировочных средств: ее монтировали в авторучки, пуговицы, часы… Такие «шпоры» были очень популярны у школьников и не сразу исчезли даже с появлением электронной шпаргалки.

— Электронной? — удивился Ник.

— Да, малыш. Успехи микроэлектроники рано или поздно должны были натолкнуть «шпаргальщиков» на эту мысль. Правда, сначала это был всего лишь крохотный приемник-передатчик в виде специальной ушной пробочки. Второй передатчик находился у подсказывающего. Схема, как видишь, была еще довольно громоздкой и предполагала, что на десять лоботрясов найдется хотя бы один прилежный ученик, который станет за них думать. Но уже на следующем этапе «шпаргализации» образования передатчик подключили к стационарной ЭВМ, а со временем создали и отдельные микрокомпьютеры, которые каждый мог носить с собой замаскированными под привычные предметы.

Новые шпаргалки нашептывали ответы с учетом новейших открытий в данной области знаний. Стоила такая шпаргалка денег немалых, но с ее помощью можно было выдержать самый строгий экзамен. Целое поколение слушателей средних и высших учебных заведений Кальруна окончило их, не зная специальности.

Эти люди и после учебы не расстались со своими шпаргалками. На заводах, в институтах, в лабораториях бывших студентов ждали новые испытания, и, чтоб хоть как-то их выдержать, нужны были «кибернетические шептуны». Так из учебных аудиторий «электронная шпаргалка» шагнула в жизнь. Подпольный промысел «шпаргальщиков» разрастался. Кальрунцам требовались универсальные шпаргалки, способные решать широкий круг задач. Электронщики и кибернетики, посвятившие себя этому бизнесу, создали и такие аппараты.

Легко получая дипломы и продвигаясь по службе, человек почти ничего не знал, поэтому многие и со шпаргалкой стали попадать в неловкое положение. Тогда «шпаргалыцики» придумали звуковую приставку, которая в виде коронки крепилась на зуб и отвечала на вопросы голосом владельца,— тому достаточно было шевелить губами в такт словам.

Новинка разошлась мгновенно.

Поскольку кальрунцы желали выглядеть умными и компетентными не только на работе, то этими приставками стали пользоваться везде. С их помощью вели интеллектуальные беседы в гостях, в театрах, на улице. Со стороны казалось, что люди спорят, высказывают мнения, сомневаются, тогда как они просто открывали рот, а беседовали за них электронные шпаргалки.

Тщеславные родители поспешили приобрести «говорящие шпаргалки» своим неразумным чадам, и повсюду один за другим стали появляться шестилетние, пятилетние и даже трехлетние вундеркинды. Несчастные дети с малых лет отучались мыслить — за них думал электронно-кибернетический мозг, упрятанный в висящую на шее безделушку.

Мода на вундеркиндов распространилась по всему Кальруну, и вот уже вослед за поколением неучей росло поколение дебилов.

Все эти события начинали самым плачевным образом сказываться на самих электронике и кибернетике.

Роботизированная промышленность остро нуждалась в специалистах, а их становилось все меньше, да и те, последние, переключались на производство шпаргалок, потому что это было прибыльно.

Развитие электроники, как и других отраслей, остановилось. Действовало только подпольное шпаргалочное производство, но и оно скоро стало угасать…

— Почему? — спросил Ник.

— Потому что «шпаргальщики» старели и умирали, а новым было неоткуда браться. Да, «шпаргальщиков» становилось все меньше, но они не бросали свое ужасное дело. Кальрунцы продолжали высокоинтеллектуальные разговоры, часто уже не понимая того, что раздавалось из их собственного рта. Иногда они забывали шевелить губами в такт словам, но, так как к этому времени все уже имели шпаргалки и знали их секрет, никого это не удивляло.

— А потом, учитель?.. Что было потом?

— Потом? — Старый Тэн нахмурил щетки бровей,— Потом умер последний из «шпаргальщиков». Делать шпаргалки стало некому. Но Кальрун был уже так наводнен ими, что никого это не огорчило. Люди продолжали, не разжимая зубов, беседовать, руководить и давать советы.

Но вот шпаргалки начали ломаться. Они ломались и раньше, но тогда их чинили. Теперь чинить их было некому, потому что никто уже толком не помнил, что такое электроника.

Поломка шпаргалки оборачивалась для ее владельца настоящей катастрофой — он не мог больше принимать участие в умных беседах и вынужден был сторониться общества. Такие люди собирались в отдельные группы и общались мычанием. Остальные еще разговаривали, но шпаргалки портились одна за другой, и постепенно мычащих стало больше, чем говорящих.

Давно были забыты ремесла, утрачена письменность. Роботизированная промышленность еще кое-как работала, обеспечивая кальрунцев пищей и одеждой,— ею управляли сложные электронно-кибернетические комплексы, запрограммированные на десятилетия. Но и они нуждались в уходе и ремонте.

Наконец застыло все. Дольше всех функционировал наш Координационный Центр, но он не мог оживить умирающие заводы и только констатировал их остановку. Как умирал он сам, ты видел, малыш. Это и был конец цивилизации планеты Кальрун.

До сих пор нас было двое в этом мертвом храме кибернетики. И я учил тебя всему, что знал. Но мне уже не подняться из операторского кресла — мой энергозапас на исходе. Так что скоро ты останешься один. Твоя урановая батарея протянет еще лет десять, поэтому постарайся не пропасть раньше срока. Еще раз проверь, хорошо ли заперты двери лифта. Бойся сырости, и пока лето, отыщи и заделай все щели на этаже. Почаще меняй смазку в суставах — в шестой лаборатории ее целый бак. Там же батарейки для фонаря, на большом стеллаже вни…- старый робот умолк на полуслове, и голова его медленно опустилась на стальную грудь.

— Учитель!.. Учитель!!! — Маленький Ник всеми шестью манипуляторами тряс старика Тэна, пока не понял, что тот уже не ответит. Постояв возле неподвижного гиганта, маленький робот отправился выполнять его последние наставления.

В коридоре было выбито стекло. Прежде чем закрыть отверстие снятым с пола пластиком, робот выглянул наружу.

Внизу, в зеленом колодце двора, на разорванном буйной порослью асфальте возились три грязных, волосатых человека. Двое вертели палочку в углублении деревянной колоды, а третий что-то туда подкладывал. Скоро над колодой закурился сизый дымок. Люди издали торжествующий вопль.

Рождалось новое знание.

© Из журнала «Пионер» №8 за 1990 год.

Раз в месяц Павел Федорович приходил в тихое отчаяние: письменный стол переполнялся. Над столом, правда, висели крючки для почтовых квитанций, писем, на которые надо было ответить, заметок «что надо сделать», – но и крючки не помогали. Они тоже переполнялись и по временам становились похожими на бумажные метелки, которыми рахат-лукумные греки сгоняют на юге мух с плодов. Фарфоровая памятная дощечка, лежавшая на столе, носила на себе следы по крайней мере шести наслоений графита, стойки для бумаг не вмещали уже ни одной новой открытки и упорно выжимали из себя растрепанные бумажные углы; из бокала для карандашей торчали самые посторонние бокалу предметы: палочка для набивания папирос, длинные ножницы, кусок багета от расколовшейся год назад рамки, пробирка из-под ванили… Ужасно!

Все лишнее Павел Федорович давно с сердечной болью убрал со стола: люцернского льва, бронзового барона, купленного на аукционе, японское карликовое дерево – и прочие соблазнительные предметы, которые только отвлекали внимание и загружали стол. Но и это не помогало: само собой случалось так, что все вещи, попадавшие на стол, когда они были нужны, так и застревали на нем.

Особенно книги. Это были положительно какие-то ленивые животные. Немецкий словарь Павловского, например, третий месяц лежал на столе, как отдыхающий в иле бегемот, и только изредка передвигался с правого угла в левый. Библия по временам перебиралась на кресло, стоявшее сбоку, но приходил гость и садился в кресло, – куда ей было деваться? А стол стоял рядом… Еще больше огорчений доставлял энциклопедический словарь – он приходил гораздо чаще, чем уходил, и всегда целой артелью, так что иногда к вечеру бедный любознательный Павел Федорович не мог из-за него добраться до чернильницы. Но наглее всего были газеты. Когда их приносил почтальон, они имели вполне приличный вид – узенькие, плотненькие, перетянутые вокруг талии бандеролью, они умещались даже в боковом кармане, – но стоило развернуть одну-другую, и на столе воцарялся хаос. Развернутые листы комкались и не хотели складываться по швам, вырезанные заметки лезли под руки и смешивались со старыми… Даже корзинка для бумаг не помогала: две, три газеты набивали ее сразу доверху и упрямо сбрасывали на пол все, что ни клали им на голову. Ужасно, ужасно!

В ящиках было не лучше. Павел Федорович был человек разносторонний и, кроме того, крепко цеплялся за свое прошлое, как почти все одинокие взрослые люди. Если бы некоторые письма и разные странные пустяки (итальянские монеты, гимназический герб, кусок восковой свечи и пр.) исчезли из его письменного стола, – он бы почувствовал себя совсем неуютно на земном шаре и в значительной степени утратил бы самое чувство прошлого… Конечно, это было смешно и нелепо, – но что делать? – настоящее Павла Федоровича было несложно, как гвоздь: утром кофе и булка, утренние газеты, чай, работа и мертвый сон до следующего утра. Будущее же ему всегда смутно рисовалось в образе веревочного хвостика от колбасы, которую дорезали до самого конца.

В ящиках, конечно, были и необходимые вещи, – например, каталоги книг с тщательными отметками, какие книги надо приобрести в первую очередь, какие во вторую. Но и каталогов этих накопилось гораздо больше, чем было нужно: денег на покупку книг не хватало, а если и случались, то всегда подвертывались какие-нибудь дырявые галоши. Земное побеждало небесное; книги так и оставались отмеченными для покупки, а каталоги продолжали желтеть в ящиках; тем временем выходили новые каталоги, Павел Федорович опять отмечал – и так много лет.

В один из таких приступов отчаяния, – когда стол был переполнен внутри и снаружи, а Павел Федорович с омраченным злобой и тупой беспомощностью лицом уже в двадцатый раз выдвигал с грохотом ящик за ящиком в поисках почтовой бумаги и транспаранта, – в один из таких приступов Павел Федорович встал, прошелся по комнате, снял воротничок и сказал «уф!». Потом мотнул головой и опять присел к столу с железным решением разобрать стол до последней промокашки и выбросить весь «хлам» без всякого сожаления.

Если писать «юмористический рассказ», то все дальнейшее можно было бы разыграть по двум трафаретам.

Трафарет номер первый: Павел Федорович в порыве увлечения выбрасывает хлам и даже приказывает слуге отнести его, во избежание соблазна, на помойку. Затем ночью, охваченный комическим раскаянием, пробирается в одной рубашке с фонарем к помойной яме, разрывает ее и выбирает свои нелепые сувениры из груды картофельной и яичной шелухи. Можно прибавить и дворника, который принимает его за вора, ловит, тащит в участок и т. д.

Трафарет номер второй: Павел Федорович не выбрасывает своего хлама. В таком случае можно очень забавно – «непрерывный смех!» – изобразить борьбу между принятым решением и воспоминаниями, связанными со старым ключом, кусочком сургуча, письмом от веселой вдовы, украшавшей юность, и прочей трухой, засоряющей ящики. Закончить можно так: под утро прислуга вымела холодного Павла Федоровича вместе с засыпавшим его, как Везувий Помпею, хламом, который он разбирал на ковре.

Но, так как рассказ не юмористический, – то придется пожертвовать всеми этими прекрасными подробностями и скромно вышивать по невзрачной канве действительности.

В углу нижнего ящика, под грудой писчей бумаги и дешевых гравюр, Павлу Федоровичу попалась в руки неожиданная находка: толстая, так называемая «общая» тетрадь. Наклейки не было, – вместо нее за прорезанной в черной коленкоровой обложке решеткой чернела тщательно нарисованная печатными буквами надпись «Каторжные работы». Павел Федорович улыбнулся и с любопытством взял тетрадь в руки. Как она к нему попала и что в ней? Он раскрыл ее и сразу узнал собственный гимназический почерк, еще расхлябанный, жидкий, но уже со всеми особенностями почерка взрослого человека, державшего тетрадь в руках.

На первой, раскрытой наугад, странице было написано:

«Dum, priusquam, antequam – с изъявительным наклонением, если придаточное отвечает на вопрос когда, в какое время».

Павел Федорович удивленно откинулся в кресле и стал припоминать. Что бы это могло значить?.. Но в памяти всплыли только изящные серые брюки молодого латиниста из филологического института и его поза, когда он спрашивал обреченную жертву у парты, поставив с изысканной грацией ногу на скамью.

Следующая страница еще больше озадачила, хотя почерк был опять его – Павла Федоровича.

«Пределом называется та постоянная величина, к которой стремится переменная, так что разность между ними всегда остается меньше какой угодно малой величины».

И дальше:

«Бесконечно малая есть переменная, предел которой равен нулю».

Павел Федорович представил себе бесконечный ряд мух, которые должны были бесконечно уменьшаться справа налево и стремиться к нулю. Но так как разность между двумя соседними мухами оставалась «меньше какой угодно малой величины», то мухи нисколько не уменьшались и были все одинакового роста.

Он плюнул и сердито перевернул несколько страниц.

«К пятнице повторить до Готфрида Бульонского».

В этой фразе, напоминавшей шараду на малознакомом языке, только слово «Бульонский» вызвало знакомый гастрономический образ.

Буква «Г» лежала тут же на столе. Павел Федорович развернул 17-й полутом энциклопедического словаря и прочел:

«Готфрид Бульонский – герцог Нижней Лотарингии, родился ок. 1060 г., старший сын графа Евстафия II Бульонского и Иды, сестры Готфрида Горбатого, герцога Нижней Лотарингии, которому он и наследовал в управлении государством».

Дальше в таком же роде полтора столбца петита и подпись – Е. Щепкин.

Павел Федорович уныло вздохнул и, охваченный бессознательным любопытством, достал последний полутом, в котором помещены фотографии всех составителей словаря. Е. Щепкин был в самом конце, звали его полностью: проф. Евгений Николаевич Щепкин. Лицо – круглое и добродушное, лоб переходил на лысину, воротничок прямой, стоячий, каких уже никто, кроме пасторов и некоторых профессоров, не носит.

После Готфрида Бульонского в общей тетради замелькал ряд страниц еще более непонятных. Буквы почему-то были латинские, особенно часто повторялись х, у, z. Одни буквы были в круглых скобках, другие, словно в корсете, в фигурных, вверху справа у многих букв стояли крохотные цифры. Кое-где буквы и цифры лежали друг на друге, в два этажа, а между ними черта. Кое-где, как большие и маленькие верблюды, торчали знаки радикалов.

«Алгебра… – горестно подумал Павел Федорович. – Алгебра…»

Ему вспомнилось с необычайной остротой то чувство холодного ужаса и обреченности на письменных работах, когда до звонка оставалось полминуты. Часть задачи списана, часть решена, а тощий, как вобла, математик стоит над партой и двумя пальцами тянет к себе тетрадку: «Довольно-с, отдохните-с»…

Но значение странных знаков оставалось темным. Не верилось даже, что его пальцы выводили когда-то все эти черточки и завитушки.

Новые раскопки в тетради открыли целые залежи греческих фраз – кудрявых, с ударениями и придыханиями, – таинственных, как звездная карта.

Ниже была приписка:

«В четверг extemporale! Повторить aoristus I passivi глаголов чистых и немых (чтоб они лопнули!)».

Слова в скобках вызвали сочувственную улыбку, остальное – увы… Напрасно Павел Федорович покорно и кротко повторял про себя: «Aoristus I passivi глаголов чистых и немых». Память не только ничего не подсказывала, но сбила его с толку, неожиданно подсунув давно забытый детский счет:

«Унэ-дери-трикандери, сахар-махар-помадери, аз-баз-трибабаз, бес-бедович-кислый квас…»

Вслед за этим опять мелькнул знакомый образ. Маленький, рыжий, всклокоченный «грек» стоял у окна спиной к классу и равнодушным голосом цедил: «Господа, не списывайте дословно. У кого одинаковые ошибки – кол».

«Дай бог ему здоровья! – вздохнул Павел Федорович и задумался. – Попадаются же и между ними люди…»

Наконец в конце тетради он, к искреннему своему удовольствию, нашел отрывок, в котором хоть что-нибудь можно было понять. Это был черновик домашнего сочинения «Герои у древних», из которого ясно было видно, что «герой совершает то, на что окружающие совершенно неспособны, – вот главная причина признания его героизма и удивления перед ним».

Одно место заставило даже Павла Федоровича на мгновение полюбоваться смелым полетом своей гимназической мысли:

«Если во время пожара какой-нибудь человек из толпы бросится в огонь и спасет чужую жизнь, мы назовем его героем, если же то же самое совершит пожарный, оценка наша значительно понизится. Чем это объясняется? Тем, что есть профессии, в которых человек как бы обязан всегда быть героем, причем благодаря повторению героизма ему уже никто не удивляется».

Впрочем, все это место пересекала жирная черта, а сбоку стоял унылый вопросительный знак и собственноручная резолюция: «Не на тему. Ослы».

Павел Федорович медленно закрыл тетрадь, откинулся в кресле и закрыл глаза. Было очень досадно. Вспомнились четверти, унизительный торг с латинистом, в коридоре после урока, о тройке с минусом, которая должна была обеспечить тройку в годовом, подсчитывание на бумажке отметок (сколько в среднем?), ответы «на поправку» в конце четвертей, списывание на промокашках греческих экстемпоралей, – весь мутный чад гимназической повинности, мелких обманов и никогда не затихающей напряженности и тревоги.

Особенно ярко всплыла темная жуткая полоса экзаменационных дней, – дней «подготовки», конспектов, шпаргалок, часов ожидания, пока очередь дойдет до твоей фамилии, и ужасных минут, словно перед эшафотом, – минут обдумывания своего билета…

Даже теперь, при одном воспоминании, Павел Федорович поймал себя на смутной радостной мысли: слава Богу, у него уже ни одного экзамена в жизни не будет.

Он покосился на общую тетрадь и вздохнул: однако разве сегодня это не был экзамен? И какой зверский провал! Словно его подвели к доске, испещренной ассирийской клинописью – ни звука!

Досада все росла. «Столько лет, столько лет…» Но, может быть, он только забыл, может быть, другие, у кого память лучше и кто хорошо учился, помнят?.. Он встал, подошел к стене и постучал:

– Иван Иванович, вы дома?

– Алло! – раздалось из-за стены.

– Можно вас потревожить?..

Иван Иванович, квартирный хозяин, – служил в банке, разбирался в любом вопросе в течение пяти минут и считал себя вторым после Шопенгауэра умным человеком на свете.

– Здравствуйте. В чем дело?

– Вы хорошо учились в гимназии?

– Серебряная медаль.

– Ого! Присядьте на минуту, – Павел Федорович снял с кресла Библию и переложил ее на стол. – Ответьте мне, пожалуйста, на несколько вопросов, только не перебивайте и не удивляйтесь…

– С удовольствием. – Иван Иванович с недоумением покосился на жильца, но потом вспомнил, что получил с него позавчера за месяц вперед, и успокоился.

– У вас память хорошая?

– Nec plus ultra.

– Прекрасно. Скажите, – Павел Федорович незаметно заглянул в тетрадь, – где находится центр тяжести конуса?

Иван Иванович резко повернул голову к жильцу, пожевал губами и изумленно спросил:

– Что это вы, Павел Федорович?

– Ничего. Совершенно здоров-с. Так где центр тяжести конуса?

– Не знаю…

– Так, – Павел Федорович перевернул под столом несколько страниц. – Кто такой Лука Жидята?

– Лука Жидята?

– Да, Лука Жидята. Феодосий Печерский? Илларион?

– Гм… Это что-то такое из словесности.

– Совершенно верно: «что-то такое из словесности». Так. Что вы можете сказать о perfectum и plusquamperfectum medii глаголов немых с подъемом коренной гласной?

– Не знаю, – вопросительно улыбаясь, ответил квартирный хозяин, смутно догадываясь, в чем дело.

– А, не зна-е-те? – Павел Федорович вошел в свою роль и повысил голос. – Серебряная медаль… Отлично-с! Нарисуйте мне графическое изображение зависимости между временем и скоростью для различного рода движений…

– Извините, у меня болит голова. Позвольте выйти! – Иван Иванович вскочил и дурашливо поднял руку.

– Выйти? А не угодно ли вам, милостивый государь, предварительно перевести: «Гомер на-зы-ва-ет Ферсита бе-зо-бразнейшим из гре-ков». Словарь на полке; сроку полчаса. Ну-с!

– Позвольте выйти! – завопил Иван Иванович, но не выдержал и захохотал, как индюк.

Павел Федорович протянул ему общую тетрадь и криво усмехнулся.

– Кол. Садитесь. Смешно, не правда ли? Вот, находку сделал, полюбуйтесь!

Иван Иванович вежливо перелистал тетрадь и пожал плечами.

– Ах, вот что… Чем же тут любоваться? Дело известное.

– Известное, да не очень. Вы вот ни аза не помните.

– Зачем же мне, собственно, помнить?

– А зачем в нас столько лет вгоняли все это?

– Ерунда. Нашли о чем беспокоиться…

Иван Иванович снисходительно посмотрел на жильца и прищурил глаза.

– Болеют же все корью, – ну и это как корь. Кроме того, полезно для общего развития.

«Очень ты развит!» – подумал Павел Федорович, но вслух этого не сказал.

– Восемь лет – корь? Хорошо-с… Может быть, брата вашего позвать, может быть, он помнит?

Иван Иванович отрицательно помотал головой.

– Отнюдь. Рецепт напишет с родительным падежом, как полагается, ибо это по его специальности. А насчет остального, – как мы с вами: пас.

– Н-да…

– Да вы плюньте… Вот тоже, есть о чем! Комик… Приходите лучше чай пить, – сегодня баранки, а? – Иван Иванович насмешливо оглядел понурую недовольную фигуру жильца, эластично проплыл через комнату и мягко притворил за собой дверь.

От тетради, конечно, не трудно было отделаться. Дрова только что перегорели, по алым жарким углям перебегали сизые мотыльки: брось хоть лед, и тот бы, казалось, вспыхнул. Но Павел Федорович медлил…

Год за годом надо было мужественно бороться со сладким утренним сном, который словно клейстером склеивал веки, глотать, обжигаясь, горячий чай, одним глазом пробегая выветрившихся за ночь из головы «сыновей Калиты» или «брак с Софьей Палеолог и его последствия», другим следя, с замиранием сердца, за минутной стрелкой. Сколько раз он бросал с тоской недоеденный бублик и мчался, как призовая лошадь к столбу, в гимназию, ежась от холода, ощущая за спиной громыхающий ранец – и в нем то нерешенную задачу, то неоконченный перевод, то еще что-нибудь такое – мучительное, как фальшивый вексель, который не сегодня-завтра предъявят ко взысканию. И вот все, что осталось… Он свернул тетрадь в трубку.

А еще раньше, когда он был совсем маленьким?.. Когда длинное форменное пальто «на рост» заметало пыль и собиралось внизу в толстые подвертывающиеся кверху складки… Сколько их по всей России мчалось таких же, как он, – маленьких, стриженых, круглоголовых, набитых деепричастиями, избиениями филистимлян, суффиксами, префиксами, четвертым склонением на us и еще черт знает чем… И главное, и главное – не опоздать на «Преблагий Господи»!

«Преблагий Господи… Как же дальше?» Павел Федорович напряженно посмотрел в потолок, но ничего, кроме окончания молитвы, не вспомнил: «и продолжения учения сего». И сейчас же машинально всплыл вариант этой фразы, который почти все они тогда с огромным упорством и чувством полушепотом повторяли про себя: «и прекращение учения сего». Веселый вариант!..

«Для общего развития». Черти! Прожили тысячелетия и хорошей школы не удосужились создать… Девяносто взрослых из ста складно письма написать не умеют, говорят и читают, как косноязычные попугаи… Колоса ржи от колоса пшеницы не отличат…

Павел Федорович очнулся. Все это было так понятно, «так старо»… и так, для него по крайней мере, непоправимо.

Угли в печке затянулись пеплом, – надо было спешить. Он присел на корточки, рванул «общую тетрадь» вдоль корешка, бросил две половинки в печь и дунул в растрепанные страницы. Вспыхнул веселый огонь, заметались перед глазами радикалы и греческие вокабулы, мелькнули «герои в древности», – и широкое светлое пламя разлилось по всей тетради.

Павел Федорович встал, побил для уверенности завихрившийся черный комок кочергой, прикрыл дверцу, умыл руки и пошел пить чай.

1915