Да, всего лишь проездом, ночью, в тяжелой полудреме, которая бывает только в автобусах на международных рейсах, но все-таки был 🙂

А затем — рраз, и я в Санкт-Петербурге. Аврора двух революций, и что там еще — он самый. По приезду — широкая, темная улица, хлябь и мокрый снег, прохожие кутаются в шарфы и шапки, а некоторые на ходу пьют пиво из банок.

В Кишиневе пасмурность и серость почти незаметны — ведь я знаю, каким бывает город под жарой солнца. Одессу и Харьков я тоже видел под полным солнцем. С Санкт-Петербургом мне зло не повезло.

Но я приехал не город смотреть, а на конференцию, поэтому первый же вечер ушел на то, чтобы вернуться в состояние, приближенное к вменяемости, и продолжить наведение подготовочного марафета.

Ибо предстояло мне на конференции заниматься тяжким делом — новости публиковать.

Нет, собственно, новости публиковать легко и приятно, если их тебе кто-то уже подготовил. Вся загвоздка в предпечатной подготовке текста. Плюс презентации — выяснилось, что перед началом конференции у меня в наличии только половина файлов с докладами, остальное следовало добывать на ходу конференции.

В принципе работа не пыльная и знакомая по моей предыдущей жизни, поэтому все проблемы я решил заранее (опыт, сцуко, не пропиваемый), но возился с мелочами, коих было много.

Все-таки, он-лайны следует готовить коллективно по многим соображениям.

В сознании произошел неожиданный сдвиг — мне уже сложно рассматривать конференцию как «там я узнаю что-нибудь новое о тестировании». Это уже место для тусовки.

Видишь, кто сейчас находится в профессиональной тусовке.

Налаживаются рабочие контакты.

Знакомства с людьми, которых я до сих пор видел только в сети, а тут их можно пощупать и порасспрашивать.

Движение, там то, что «витает в воздухе», и в блогах явным образом не отображается.

Узнавание чего-то практического и нового все так же происходит, но уже местами, и больше в фоне.

Уже не столько «узнаешь новое», сколько сравниваешь услышанное с собственными знаниями или убеждениями.

Уже обращаешь внимание на организацию мероприятия (я фигею с того, как это всё удается Орликову организовать), на манеры и методы докладывания докладов, а не на их суть. Суть я уже видел в процессе предконференционного рецензирования докладов кандидатов.

Метаморфоза произошла незаметно, но сейчас я ощутил ее полностью.

Поэтому сейчас я не смогу сделать какое-либо описание того, что было, на манер отчета. На sqagroup.spb.ru собраны, наверное, все линки на отчеты о прошедшем, и по ним можно составить какое-то своё мнение, даже если это мнение сложится сквозь призму других мнений, и то, что «в воздухе витало», посредством отчетов сложно адекватно передать.

Я попробую рассказать о прошедшем отвлечённо. «Каждый пишет как он дышит» ©

День первый

Сообщили, что я выгляжу очень суровым. Наверное…

Я был очень уставшим после поездки, а также занервничал ввиду отсутствия вайфая в залах — айтишная конференция не может проходить без файвая, this is a must! Без вайфая рушится вся моя замысля с реалтаймной публикацией докладов, и вообще…

Из запасов организаторов мне выдали белую штуку от Yota, и дело задвигалось.

Слушая доклады, я думал о странности климата, в который попал. Утро было темным, как поздний вечер. В обед стало чуть менее пасмурно, затем снова прочно вернулась нескончаемая ночь.

Петр Великий, Петр Великий!

Ты один виновней всех:

Для чего на север дикий

Понесло тебя на грех?

Восемь месяцев зима, вместо фиников — морошка.

Холод, слизь, дожди и тьма — так и тянет из окошка

Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой…

Негодую, негодую… Что же дальше, боже мой?!

Будучи в непосредственной близости от места действия, ощутил новые грани действительности в этом давно знакомом стихотворении. Исчезли его отвлеченность и литературность, появилась репортажность.

В новых городах геометрия пространства всегда видится мне искривленной. Можно в принципе определить свое направление по картам или по маршрутам общественного транспорта, но непонятно, как долго будешь идти, что будет за углом, и когда, собственно, этот угол появится. Юзать такси можно, но таким образом город не рассмотришь, и, опять же, ориентироваться в нем не сможешь.

В Санкт-Петербурге я снова это всё испытал. Ощущение весьма неуютное, плюс сильнейшая усталость от двухсуточного просиживания в автобусе — вообще грань автопилотизма. А какой мне поможет автопилот в незнакомом городе?

Но, в любом случае, довелось за четыре часа ближе к ночи пройтись по городу, и много подумать.

Глядя на карту и читая названия улиц (пункт сбора с соотечественниками был назначен по определенному адресу в центре города, и мне нужно было понять указанный на клочке бумажки маршрут), постоянно вспоминались отрывочные строки из песен, стихов и разной-разной прозы.

Так давайте пройдем в этот вечер прекрасный

Старым Невским моим, да по той стороне,

Что в обстреле была так темна и опасна.

И я иду по указанной стороне, и гляжу на соцветие бликов, огней, прожекторов, которые освещают стены и лепнину зданий, и ощущаю просторы улицы, которую топчу. И всё это реально.

Вышел из метро в указанном месте, по карте города на стене обнаружил, что если я вернусь на одну остановку, и пройду в нужном направлении пешком, то увижу много всякого интересного просто по пути:

А напротив гостей всех мастей полон Двор —

Вожделенная цель интуристовских сумок.

Но как предки мудры, и Казанский собор

от сует отлучен Государственной Думой.

А если пройду немного дальше нужного поворота, я попаду прямиком на:

…Аничков мост, где несчастных коней

По приказу царя так жестоко взнуздали.

Я хотел бы спросить этих сильных людей —

Вы свободу держать под уздцы не устали?

Обязательно! Всенепременно! Вперед!

По пути сознаю, что вот оно всё то, о чем слышалось в отвлеченных песнях: вот Казанский, вот мелкая и странная речка — канал Грибоедова, вот Спас на Крови (неимоверно внушительное сооружение), вот все то, о чем я столько знаю.

Фигасе, вот и дом Зингера! Да, тот самый, йоу!

Вау!

Дальше, дальше! По поребрикам!

В наушниках бурлят Здоб ши Здуб. На чужой земле они особенно хорошо воспринимаются. А в сознании бурлит другое:

Повторяется шепот,

Повторяем следы.

Никого еще опыт

Не спасал от беды!

О, доколе, доколе,

И не здесь, а везде

Будут Клодтовы кони

Подчиняться узде?!

Вот и они, коняжки…

Было нескончаемое ощущение того, что я попал на цеховой бал по случаю очередной годовщины тезоименитства. К балу, как известно, долго готовятся. Я долго готовился. Я долго ехал. И вот — приехал.

И вот оно, нарядное, на праздник к нам пришло…

Совершенно не было скучно. Количество людей (over 300) внушало, и внушало качество разговоров, которые я слышал краями ушей. Да и если бы все молча молчали бы в тишине, я все равно получил то, за чем приехал из такого издалёка.

Я думал о том, что нужно сделать, чтобы это ощущение не прекращалось, и проявлялось бы в том же моем блоге, или на форуме s-t.ru; хотя на форуме — вряд ли; еще многое нужно продумать, чтобы форум не прогнулся под хиханьками постояльцев. Уже, однако, появляется «молодежь» с вопросами о вечном, и надо этому соответствовать.

С другой стороны, не хочется молодежь с простыми вопросами отсылать «читать литературу», но с одной стороны — как же не послать-то?

На аничковом мосту постоянное движение.

Сжатый дядька бросил что-то мелкое в воду — мусорки в Санкт-Петербурге редки ввиду потенциального терроризма с их участием. Да и нафига мусорки — есть же каналы и реки, которые можно использовать по-средневековому методу. Пущай плавает, пущай радует археологов будущего.

Двое стоят на мосту — один, похоже, местный, второй вроде меня, издалёкий. И объясняет местный неместному: «Вот, это тот самый мост шестнадцати яиц…«

Надо корректировать ожидания.

Я вовремя не смог, и вот, нарвался.

Местный придурок со своим неместным спутником уходят, я смотрю на «след от одного из снарядов, которыми обстреливали город во время блокады«. Очень холодно. Я понимаю, что жить в Санкт-Петербурге не захочу ни в коем случае — климат зверский, я от него уже страдаю. И мне совсем не хочется ходить по мостам с яйцами. Это ж надо такое придумать…

Дело в том, что я оказался прекрасно знаком с литературным Санкт-Петербургом (тот же эффект наблюдается при посещении Одессы). Одно время я фанател от поэтов Серебрянного века, и искал любую информацию об их окружении. Доискался. Я знаком с очень большим массивом текстов как сугубо литературных, так и газетных, а также мемуарных — от Чуковского и Маршака до всяких дневников придворных деятелей последних лет Российской империи.

Я знаю этот город, ни разу его не посетив.

Я могу составить список мест, которые обязан посетить каждый приезжий, и могу провести в этом городе не меньше месяца в ежедневной ходьбе по определенным адресам, и мне даже не нужен гид, чтобы рассказывать про все эти чудеса.

И на мосту я вижу не просто диких коней с голыми дядьками, которые валяются у них под копытами — я вижу идею скульптора, я вижу смысел в композиции, я вижу пластику незавершенных движений, я помню и понимаю описание и значение всех четырех фигур, я понимаю, почему этот голый дядя находится внизу от коня, а этот — сбоку. Но эпитет с яйцами превращает обнаженных покорителей зверской природы в голозадых дебилов…

С культурным наследием всё очень сложно.

Надо тренировать навыки оценки культурных артефактов, надо многое узнавать и переузнавать, чтобы увидеть в голозадом обладателе яиц силу и стремление, сюжет и двадцать лет работы, движение и уравновешенность. Одной санкт-петербургской прописки для всего этого недостаточно.

Но завтра мне снова на конференцию, а послезавтра надо уезжать. Поэтому я пешком спускаюсь к витебскому вокзалу за билетами в мой обратный конец.

По пути ощущение отторжения усиливается. Город контрастов. То кругом дворцы, дворцы, статуи с памятниками — плюнуть некуда. То вдруг старые дома — какие-то толстостенные трущобы.

Дома шикарные (были когда-то), с лепнинами и огромными потолками, но внутри — коммуналки, в которых страшно жить, и следить за чистотой внешней стороны домов никому не приходится. Поэтому дома напоминают увядших стариков, которые когда-то были гигантами мышц и духа, которые блистали на балах и полях сражений, а теперь сидят, сморщенные и скрюченные, и никто их никуда уже не приглашает — кончились балы, все расходитесь.

На пошарпанных и разодранных стенах светятся яркие, мигающие вывески. Очень всё наляписто и неуместно.

На тротуарах очень раздражают желобы из-под труб дождевой канализации от стены до поребрика — постоянно рискую свалиться на ровном, в общем-то, месте.

И из-за налета старины крепнет ощущение того, что так будет всегда, и даже через триста лет город будет выглядеть точно так, как сейчас, всё продолжится, ничего не прекратится и не изменится, и ничего нового тут не придумать…

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас —

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь,

В тот назначенный час?!

Где стоят по квадрату

В ожиданьи полки —

От Синода к Сенату,

Как четыре строки?!

Вечером, вместо того, чтобы вернуться «хз куда» в здание гостиницы, в которой проходит конференция, и трамбоваться пивом, я остался один на один с коллекцией dvd хозяйки жилища, в котором я оказался.

Нет, конечно, тусовка тестировщиков одной конференцией не ограничивается, нужно еще и после нее загудеть. Однако я не смог отойти от этих dvd. Да и болит у меня всё, хочется только лежать, беспамятно распростав усталые ноги во все концы света.

Хозяйка коллекции работает в киноиндустрии, и фильмы подобраны очень грамотно. Нашел фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли»… Надо же!

Включил.

Бляха-муха! Вот же какое кино! Как много можно выразить посредством чистого кино-языка! Как много отвлеченных вопросов возникает в процессе просмотра.

И немедленно отключился.

День второй

На выходе из метро афиша: «20-го числа в Ледовом дворце группа Ария!«

Ыыыыыы!

Нипопаду!

Очень славно доставило то, что до конференции доставляли автобусами — иначе затратил бы излишне много сил на передвижение по незнакомой местности. Я так и не понял, где именно находится отель «Карелия» и как туда добираться самостоятельно. Я был полностью погружен в предстоящее испытание — мне выпало докладывать собственный доклад после обеда.

В голове, конечно, крутилось только неуместное «Васильевский остров прекрасен, как жаба в манжетах» — какой нафиг остров в этот момент, я там даже не был, я еще не полностью готов к докладу!

Большая часть времени уходит на подготовку презентаций к публикации, поэтому я медленно раскачиваюсь, иногда соображая, что незаметно пролетел еще один час. К счастью, думаю я, одновременно с моим докладом будет идти мастер-класс Баранцева и доклад Евгении Фирсовой из Яндекса, а это должно перетянуть на себя всю аудиторию, и мне не придется смотреть на большое скопление народа перед собой.

Время обеденное, в зале-галерее, заполненном странными скульптурками современного неолита, в котором мне выпало выступать, еще вообще никого нет. Вообще. «Сижу один, как тать в ночи, с одной мольбой неистовой — поговори, поклевещи, родной ты мой, транзисторный… Молчит товарищ Гольдберг, не слышно Би-би-си, и только песня Сольвейг гремит по всей Руси…«

Еще раз думаю о том, что и как буду говорить, и все яснее понимаю, что презентация моя — бред курячий, что полна она банальностей и вообще скучна, особенно по сравнению со всеми теми докладами, которые я уже видел. И вообще тему я выбрал самую идиотскую — большая часть посетителей конференции работают в крупных компаниях, поэтому…

В общем, внезапно понимаю, что народу уже ОЧЕНЬ много, и что уже подошел час стрелецкой казни. Ну, раз так, я встаю, и одновременно с этим движением забываю все то, о чем так хотел сказать в ходе доклада…

Пришлось импровизировать.

«Вот моргает мне, гляжу, председатель:

Мол, скажи свое рабочее слово!

Выхожу я,

И не дробно, как дятел,

А неспешно говорю и сурово:

«Израильская,- говорю,— военщина

Известна всему свету!

Как мать, — говорю,— и как женщина

Требую их к ответу!

Который год я вдовая,

Все счастье — мимо,

Но я стоять готовая

За дело мира!

Как мать вам заявляю и как женщина!..«

Тут отвисла у меня, прямо, челюсть,

Ведь бывают же такие промашки! —

Этот сучий сын, пижон-порученец

Перепутал в суматохе бумажки!

И не знаю — продолжать или кончить,

В зале, вроде, ни смешочков, ни вою…

Первый тоже, вижу, рожи не корчит,

А кивает мне своей головою!

Ну, и дал я тут галопом — по фразам,

(Слава Богу, завсегда всё и то же!)

А как кончил —

Все захлопали разом,

Первый тоже — лично — сдвинул ладоши.»

После доклада часа три безумно смотрел на мир и пытался и презентации публиковать, и вернуться в состояние адекватности. Словно впервые в жизни выехал на проезжую часть.

Дело резво шло к финалу. Я подустал ходить, устал общаться, устал сидеть. Хотелось неподвижно лежать сто лет. Оккупировал походный стол software-testing.ru и медленно смотрел в монитор ноута.

День третий

В Кишинев возвращался на поезде.

К поездам у меня тоже большие претензии — я не помещаюсь в стандартах спального места. Мои великолепные ступни свисали с верхней полки, и каждый проходящий обязательно терся о мои пятки, что меня немедленно будило… Потом меня медленно засыпало до следующего проходимца по вагону.

На станциях входили люди-продавцы всякой хрени по завышенным ценам — и конфеты, и газеты, и будильники. Несколько раз ходили люди с DVD-all-inclusive, на обложках значились все нынешние хиты просмотров.

Вопрос к видео-копирастам: не пробовали ездить в поездах?

Батарея ноута, в общем, огорчила. В рабочем режиме она выдает четыре часа работы, но по сравнению с 39-ью часами пути эти четыре часа выглядели и оказались каплей.

Перед выходом из вагона я застегнулся полностью, памятуя о том, что снаружи холодно. Но снаружи оказалось неимоверно тепло, хотя и сыро. Очень тепло. Это юг, матка-боска, и я — южанин.

Дома вторым делом я полез к компьютеру. Выяснилось, что в пятницу (первый день конференции) мой блог обслужил 1 500 посещений. В субботу и воскресенье — 918 и 944 соответственно. А в понедельник, пока я ехал в проклятом поезде, переполненном соотечественниками, в блог было заглянуто 2 216 раз.

Теперь ежедневное количество заходов крутится у планки 1000, и я снова не знаю, чего такого придумать, чтобы удерживать посещение на высоком уровне. К тому же, на работе горячая пора, и сложно думать о чем-то еще, кроме работы. Знаю только, что с интересом жду сообщения о том, где будет проходить следующий выпуск конференции.

Неужели мне снова придется отдавать мои пятки на растерзание шатающимся по вагону?

В общем, такой была конференция SQA Days 8 вот что я пережил и передумал на конференции SQA Days 8.

Хотя нет, не всё.

Снова день второй

Санкт-Петербург — это большой город, в котором не за кого выходить замуж, ведь кругом одни только геи, которые ширяются страшной смесью скуки и алкоголя…

Еще я познакомился с небольшим пёсиком по имени «Сид Вишес» (он умеет брать доминант-септаккорд в си бемоль голосом, жалкие вы людишки!), и пообщался с одной «питерской богемой».

Значит, уже десятый год эта талантливая артистка, звезда провинциальной сцены, покоряет Санкт-Петербург. Сейчас снимает очередную сцену комнату в очередной коммуналке. Внешне яркая, внутренне богатая, работает в каком-то кафетерии.

— А где тут у вас Розенбаум живет?

— Ой, а Розенбаума у нас не любят.

— Фигасе! За что?

— А он в каких-то делах с недвижимостью замешан…

— Какое это имеет отношение к его песням?

— Не знаю, но замешан.

Выяснилось, что «у нас, в Питере, много наркоманов, а выходить замуж не за кого — или наркоман, или алкоголик, или гей, общаться не с кем«.

«Или тестировщик» — подумал я, но промолчал, ибо юмор не был бы оценен, и я таким неумелым заявлением рисковал бы записать «питроградских» тестировщиков в поголовный список геев-алкоголиков, за что они потом всем кагалом скинулись бы и послали бы, например, Рому Твердохлебова в Кишинев, чтобы меня прибить (это гипербола).

А еще выяснилось, что быть артистом в Санкт-Петербурге невозможно в принципе. Артисты театра, например, получают неимоверно мало денег, жить им не на что. Надо прорываться в кино.

— Хорошо. А почему ты не звезда экрана?

Напомню, что покорение происходит уже десятый год.

— Потому, что для того, чтобы стать известным, надо или переспать с кем-то, или с кем-то бухать. Я выбрала бухать, поэтому я еще не звезда.

— Ммм… А как же… То есть, все известные артисты с кем-то спали, чтобы стать известными?

— Конечно!

— Ммм… Алиса Фрейндлих?

— О, Алиса Бруновна! Можем ей в любой момент позвонить! У меня ее телефон есть.

— Да ладно! А ну, позвони! Я ей скажу, что я ее обожаю.

— Ээээ… Нет, уже поздно звонить. Завтра, может быть.

— Ладно. Итак, с кем ей пришлось…

— Ты не сравнивай то время с нашим временем. Тогда же все по-другому было.

Мда?

– Уй, мадам! – подтвердил Фагот, – натурально, вы не понимаете. Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено-то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера у здания акустической комиссии на Чистых прудах (весь театр затих), а сам на автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке разъездного районного театра Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов.

– Ой! – страдальчески воскликнул кто-то в полной тишине.

Молодая же родственница Аркадия Аполлоновича вдруг расхохоталась низким и страшным смехом.

– Все понятно! – воскликнула она, – и я давно уже подозревала это. Теперь мне ясно, почему эта бездарность получила роль Луизы!

И, внезапно размахнувшись коротким и толстым лиловым зонтиком, она ударила Аркадия Аполлоновича по голове.

Подлый же Фагот, и он же Коровьев, прокричал:

– Вот, почтенные граждане, один из случаев разоблачения, которого так назойливо добивался Аркадий Аполлонович!

– Как смела ты, негодяйка, коснуться Аркадия Аполлоновича? – грозно спросила супруга Аркадия Аполлоновича, поднимаясь в ложе во весь свой гигантский рост.

Второй короткий прилив сатанинского смеха овладел молодой родственницей.

– Уж кто-кто, – ответила она, хохоча, – а уж я-то смею коснуться! – и второй раз раздался сухой треск зонтика, отскочившего от головы Аркадия Аполлоновича.

– Милиция! Взять ее! – таким страшным голосом прокричала супруга Семплеярова, что у многих похолодели сердца.

А тут еще кот выскочил к рампе и вдруг рявкнул на весь театр человеческим голосом:

– Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!

— Мда? Тогда… Лиза Боярская?

— У нее папа известный — он ее и протолкнул. Знаю я эту Лизку прекрасно…

— Мда? А вот Владимир Миронов — он что, с кем-то «спал»?…

— А Миронов у нас гей.

— В каком смысле?

— В прямом, видно же по лицу.

— Блин. А я не вижу. Он же артист! Я об искусстве говорил!

— Ну да! Он гей, и чтобы сниматься в фильмах на первых ролях…

— Погоди, погоди! А…

— И Киркоров гей. И Олег Меньшиков гей.

— Блин, что, все геи?

— А то!

Мне с глубинным ужасом подумалось о том, с кем пришлось спать Дмитрию Медведеву, чтобы получить роль президента Российской федерации…

— А Безруков? Тоже гей?

— А что Безруков? Он вообще бездарный. У него только внешность подходящая, чтобы Пушкина играть. Главное, вообще-то, попасть в Голливуд. Но в Голливуд не попасть — там все заняли евреи.

— Какие евреи?

— Обычные. Когда-то русские могли завоевать Голливуд, но Сталин приказал Эйзенштейну создавать кино в Одессе, поэтому время прошло.

— Ну слушай… Ну не могут же все быть геями. Вот, например, Машков?

— А что Машков?

— Ну, офигенный актер, дарование. Он что, тоже с кем-то спал?

— А что такого он сделал, чтобы быть офигенным актером?

— Он, кстати, в Голливуде снимался. Там, где евреи все оккупировали.

— Да? В каком фильме?

— В этом, как его… «В тылу врага»! Он там играл серба или боснийца, что ли, который хотел замочить Оуэна Уилсона…

— А, это тот самый фильм, который провалился во всех прокатах, да?

Вообще-то, бюджет 40 млн, сборы 91 млн длр США. Разве это провал?

В общем… «Богема» оказалась со сложной внутренней структурой, я так не могу.

Наверное, это всеобщее отрицание окружающей действительности — защитная реакция для тонкой артистической психики. Но все-таки…

Общаясь с богемой, я заскучал по моим дорогим сердцу и понятным разуму тестировщикам. Все-таки, айтишность ближе к адекватности, нежели артистичность.

Уж лучше бы пил.

(пилилим-пилилим)

И курил.

———————————————

В тексте органично использованы песни-стихи четырех Александров: Розенбаума, Галича, Васильева и Гликберга, в быту известного как «Саша Черный».

Всi ихние права на ихние стихи захищены.

Пошли в лесок и сели в тень.

Степаныч сунул в рот былинку,

Надвинул шляпу набекрень

И затянул свою волынку:

«Интеллигентный блудный сын,

К сосцам земли припал я снова…

Как жук, взобравшийся на тын,

Душа в лазурь лететь готова!

Старик Руссо вполне был прав:

Рок горожан ужасно тяжек…

Как славно средь коров и трав

Дня три прошляться без подтяжек!

Поесть, поспать, пойти в поля,

Присесть с пастушкой возле ели…

Земля! Да здравствует земля!..

Какого черта, в самом деле!..»

«Какой, вздохнул я, там Руссо!

Здесь — хутор, в городе — клиенты.

Лицо, как круглое серсо…

Бывают, брат, милей моменты:

Пиджак редеет, как вуаль,

В желудке — совестно поведать…»

Племянник, пасть уставив вдаль,

Орет нам издали: «О-бе-дать!»

Опять едим! О, суп с лапшой,

Весь в жирных глазках, желтый, пылкий.

На стул трехногий сев пашой,

Степаныч ест, как молотилка…

«Что слышно в городе?» — «Угу».

Напрасно тетушка спросила:

Кто примостился к пирогу,

Тот лаконичен, как могила…

Внезапно

Раз в месяц Павел Федорович приходил в тихое отчаяние: письменный стол переполнялся. Над столом, правда, висели крючки для почтовых квитанций, писем, на которые надо было ответить, заметок «что надо сделать», – но и крючки не помогали. Они тоже переполнялись и по временам становились похожими на бумажные метелки, которыми рахат-лукумные греки сгоняют на юге мух с плодов. Фарфоровая памятная дощечка, лежавшая на столе, носила на себе следы по крайней мере шести наслоений графита, стойки для бумаг не вмещали уже ни одной новой открытки и упорно выжимали из себя растрепанные бумажные углы; из бокала для карандашей торчали самые посторонние бокалу предметы: палочка для набивания папирос, длинные ножницы, кусок багета от расколовшейся год назад рамки, пробирка из-под ванили… Ужасно!

Все лишнее Павел Федорович давно с сердечной болью убрал со стола: люцернского льва, бронзового барона, купленного на аукционе, японское карликовое дерево – и прочие соблазнительные предметы, которые только отвлекали внимание и загружали стол. Но и это не помогало: само собой случалось так, что все вещи, попадавшие на стол, когда они были нужны, так и застревали на нем.

Особенно книги. Это были положительно какие-то ленивые животные. Немецкий словарь Павловского, например, третий месяц лежал на столе, как отдыхающий в иле бегемот, и только изредка передвигался с правого угла в левый. Библия по временам перебиралась на кресло, стоявшее сбоку, но приходил гость и садился в кресло, – куда ей было деваться? А стол стоял рядом… Еще больше огорчений доставлял энциклопедический словарь – он приходил гораздо чаще, чем уходил, и всегда целой артелью, так что иногда к вечеру бедный любознательный Павел Федорович не мог из-за него добраться до чернильницы. Но наглее всего были газеты. Когда их приносил почтальон, они имели вполне приличный вид – узенькие, плотненькие, перетянутые вокруг талии бандеролью, они умещались даже в боковом кармане, – но стоило развернуть одну-другую, и на столе воцарялся хаос. Развернутые листы комкались и не хотели складываться по швам, вырезанные заметки лезли под руки и смешивались со старыми… Даже корзинка для бумаг не помогала: две, три газеты набивали ее сразу доверху и упрямо сбрасывали на пол все, что ни клали им на голову. Ужасно, ужасно!

В ящиках было не лучше. Павел Федорович был человек разносторонний и, кроме того, крепко цеплялся за свое прошлое, как почти все одинокие взрослые люди. Если бы некоторые письма и разные странные пустяки (итальянские монеты, гимназический герб, кусок восковой свечи и пр.) исчезли из его письменного стола, – он бы почувствовал себя совсем неуютно на земном шаре и в значительной степени утратил бы самое чувство прошлого… Конечно, это было смешно и нелепо, – но что делать? – настоящее Павла Федоровича было несложно, как гвоздь: утром кофе и булка, утренние газеты, чай, работа и мертвый сон до следующего утра. Будущее же ему всегда смутно рисовалось в образе веревочного хвостика от колбасы, которую дорезали до самого конца.

В ящиках, конечно, были и необходимые вещи, – например, каталоги книг с тщательными отметками, какие книги надо приобрести в первую очередь, какие во вторую. Но и каталогов этих накопилось гораздо больше, чем было нужно: денег на покупку книг не хватало, а если и случались, то всегда подвертывались какие-нибудь дырявые галоши. Земное побеждало небесное; книги так и оставались отмеченными для покупки, а каталоги продолжали желтеть в ящиках; тем временем выходили новые каталоги, Павел Федорович опять отмечал – и так много лет.

В один из таких приступов отчаяния, – когда стол был переполнен внутри и снаружи, а Павел Федорович с омраченным злобой и тупой беспомощностью лицом уже в двадцатый раз выдвигал с грохотом ящик за ящиком в поисках почтовой бумаги и транспаранта, – в один из таких приступов Павел Федорович встал, прошелся по комнате, снял воротничок и сказал «уф!». Потом мотнул головой и опять присел к столу с железным решением разобрать стол до последней промокашки и выбросить весь «хлам» без всякого сожаления.

Если писать «юмористический рассказ», то все дальнейшее можно было бы разыграть по двум трафаретам.

Трафарет номер первый: Павел Федорович в порыве увлечения выбрасывает хлам и даже приказывает слуге отнести его, во избежание соблазна, на помойку. Затем ночью, охваченный комическим раскаянием, пробирается в одной рубашке с фонарем к помойной яме, разрывает ее и выбирает свои нелепые сувениры из груды картофельной и яичной шелухи. Можно прибавить и дворника, который принимает его за вора, ловит, тащит в участок и т. д.

Трафарет номер второй: Павел Федорович не выбрасывает своего хлама. В таком случае можно очень забавно – «непрерывный смех!» – изобразить борьбу между принятым решением и воспоминаниями, связанными со старым ключом, кусочком сургуча, письмом от веселой вдовы, украшавшей юность, и прочей трухой, засоряющей ящики. Закончить можно так: под утро прислуга вымела холодного Павла Федоровича вместе с засыпавшим его, как Везувий Помпею, хламом, который он разбирал на ковре.

Но, так как рассказ не юмористический, – то придется пожертвовать всеми этими прекрасными подробностями и скромно вышивать по невзрачной канве действительности.

В углу нижнего ящика, под грудой писчей бумаги и дешевых гравюр, Павлу Федоровичу попалась в руки неожиданная находка: толстая, так называемая «общая» тетрадь. Наклейки не было, – вместо нее за прорезанной в черной коленкоровой обложке решеткой чернела тщательно нарисованная печатными буквами надпись «Каторжные работы». Павел Федорович улыбнулся и с любопытством взял тетрадь в руки. Как она к нему попала и что в ней? Он раскрыл ее и сразу узнал собственный гимназический почерк, еще расхлябанный, жидкий, но уже со всеми особенностями почерка взрослого человека, державшего тетрадь в руках.

На первой, раскрытой наугад, странице было написано:

«Dum, priusquam, antequam – с изъявительным наклонением, если придаточное отвечает на вопрос когда, в какое время».

Павел Федорович удивленно откинулся в кресле и стал припоминать. Что бы это могло значить?.. Но в памяти всплыли только изящные серые брюки молодого латиниста из филологического института и его поза, когда он спрашивал обреченную жертву у парты, поставив с изысканной грацией ногу на скамью.

Следующая страница еще больше озадачила, хотя почерк был опять его – Павла Федоровича.

«Пределом называется та постоянная величина, к которой стремится переменная, так что разность между ними всегда остается меньше какой угодно малой величины».

И дальше:

«Бесконечно малая есть переменная, предел которой равен нулю».

Павел Федорович представил себе бесконечный ряд мух, которые должны были бесконечно уменьшаться справа налево и стремиться к нулю. Но так как разность между двумя соседними мухами оставалась «меньше какой угодно малой величины», то мухи нисколько не уменьшались и были все одинакового роста.

Он плюнул и сердито перевернул несколько страниц.

«К пятнице повторить до Готфрида Бульонского».

В этой фразе, напоминавшей шараду на малознакомом языке, только слово «Бульонский» вызвало знакомый гастрономический образ.

Буква «Г» лежала тут же на столе. Павел Федорович развернул 17-й полутом энциклопедического словаря и прочел:

«Готфрид Бульонский – герцог Нижней Лотарингии, родился ок. 1060 г., старший сын графа Евстафия II Бульонского и Иды, сестры Готфрида Горбатого, герцога Нижней Лотарингии, которому он и наследовал в управлении государством».

Дальше в таком же роде полтора столбца петита и подпись – Е. Щепкин.

Павел Федорович уныло вздохнул и, охваченный бессознательным любопытством, достал последний полутом, в котором помещены фотографии всех составителей словаря. Е. Щепкин был в самом конце, звали его полностью: проф. Евгений Николаевич Щепкин. Лицо – круглое и добродушное, лоб переходил на лысину, воротничок прямой, стоячий, каких уже никто, кроме пасторов и некоторых профессоров, не носит.

После Готфрида Бульонского в общей тетради замелькал ряд страниц еще более непонятных. Буквы почему-то были латинские, особенно часто повторялись х, у, z. Одни буквы были в круглых скобках, другие, словно в корсете, в фигурных, вверху справа у многих букв стояли крохотные цифры. Кое-где буквы и цифры лежали друг на друге, в два этажа, а между ними черта. Кое-где, как большие и маленькие верблюды, торчали знаки радикалов.

«Алгебра… – горестно подумал Павел Федорович. – Алгебра…»

Ему вспомнилось с необычайной остротой то чувство холодного ужаса и обреченности на письменных работах, когда до звонка оставалось полминуты. Часть задачи списана, часть решена, а тощий, как вобла, математик стоит над партой и двумя пальцами тянет к себе тетрадку: «Довольно-с, отдохните-с»…

Но значение странных знаков оставалось темным. Не верилось даже, что его пальцы выводили когда-то все эти черточки и завитушки.

Новые раскопки в тетради открыли целые залежи греческих фраз – кудрявых, с ударениями и придыханиями, – таинственных, как звездная карта.

Ниже была приписка:

«В четверг extemporale! Повторить aoristus I passivi глаголов чистых и немых (чтоб они лопнули!)».

Слова в скобках вызвали сочувственную улыбку, остальное – увы… Напрасно Павел Федорович покорно и кротко повторял про себя: «Aoristus I passivi глаголов чистых и немых». Память не только ничего не подсказывала, но сбила его с толку, неожиданно подсунув давно забытый детский счет:

«Унэ-дери-трикандери, сахар-махар-помадери, аз-баз-трибабаз, бес-бедович-кислый квас…»

Вслед за этим опять мелькнул знакомый образ. Маленький, рыжий, всклокоченный «грек» стоял у окна спиной к классу и равнодушным голосом цедил: «Господа, не списывайте дословно. У кого одинаковые ошибки – кол».

«Дай бог ему здоровья! – вздохнул Павел Федорович и задумался. – Попадаются же и между ними люди…»

Наконец в конце тетради он, к искреннему своему удовольствию, нашел отрывок, в котором хоть что-нибудь можно было понять. Это был черновик домашнего сочинения «Герои у древних», из которого ясно было видно, что «герой совершает то, на что окружающие совершенно неспособны, – вот главная причина признания его героизма и удивления перед ним».

Одно место заставило даже Павла Федоровича на мгновение полюбоваться смелым полетом своей гимназической мысли:

«Если во время пожара какой-нибудь человек из толпы бросится в огонь и спасет чужую жизнь, мы назовем его героем, если же то же самое совершит пожарный, оценка наша значительно понизится. Чем это объясняется? Тем, что есть профессии, в которых человек как бы обязан всегда быть героем, причем благодаря повторению героизма ему уже никто не удивляется».

Впрочем, все это место пересекала жирная черта, а сбоку стоял унылый вопросительный знак и собственноручная резолюция: «Не на тему. Ослы».

Павел Федорович медленно закрыл тетрадь, откинулся в кресле и закрыл глаза. Было очень досадно. Вспомнились четверти, унизительный торг с латинистом, в коридоре после урока, о тройке с минусом, которая должна была обеспечить тройку в годовом, подсчитывание на бумажке отметок (сколько в среднем?), ответы «на поправку» в конце четвертей, списывание на промокашках греческих экстемпоралей, – весь мутный чад гимназической повинности, мелких обманов и никогда не затихающей напряженности и тревоги.

Особенно ярко всплыла темная жуткая полоса экзаменационных дней, – дней «подготовки», конспектов, шпаргалок, часов ожидания, пока очередь дойдет до твоей фамилии, и ужасных минут, словно перед эшафотом, – минут обдумывания своего билета…

Даже теперь, при одном воспоминании, Павел Федорович поймал себя на смутной радостной мысли: слава Богу, у него уже ни одного экзамена в жизни не будет.

Он покосился на общую тетрадь и вздохнул: однако разве сегодня это не был экзамен? И какой зверский провал! Словно его подвели к доске, испещренной ассирийской клинописью – ни звука!

Досада все росла. «Столько лет, столько лет…» Но, может быть, он только забыл, может быть, другие, у кого память лучше и кто хорошо учился, помнят?.. Он встал, подошел к стене и постучал:

– Иван Иванович, вы дома?

– Алло! – раздалось из-за стены.

– Можно вас потревожить?..

Иван Иванович, квартирный хозяин, – служил в банке, разбирался в любом вопросе в течение пяти минут и считал себя вторым после Шопенгауэра умным человеком на свете.

– Здравствуйте. В чем дело?

– Вы хорошо учились в гимназии?

– Серебряная медаль.

– Ого! Присядьте на минуту, – Павел Федорович снял с кресла Библию и переложил ее на стол. – Ответьте мне, пожалуйста, на несколько вопросов, только не перебивайте и не удивляйтесь…

– С удовольствием. – Иван Иванович с недоумением покосился на жильца, но потом вспомнил, что получил с него позавчера за месяц вперед, и успокоился.

– У вас память хорошая?

– Nec plus ultra.

– Прекрасно. Скажите, – Павел Федорович незаметно заглянул в тетрадь, – где находится центр тяжести конуса?

Иван Иванович резко повернул голову к жильцу, пожевал губами и изумленно спросил:

– Что это вы, Павел Федорович?

– Ничего. Совершенно здоров-с. Так где центр тяжести конуса?

– Не знаю…

– Так, – Павел Федорович перевернул под столом несколько страниц. – Кто такой Лука Жидята?

– Лука Жидята?

– Да, Лука Жидята. Феодосий Печерский? Илларион?

– Гм… Это что-то такое из словесности.

– Совершенно верно: «что-то такое из словесности». Так. Что вы можете сказать о perfectum и plusquamperfectum medii глаголов немых с подъемом коренной гласной?

– Не знаю, – вопросительно улыбаясь, ответил квартирный хозяин, смутно догадываясь, в чем дело.

– А, не зна-е-те? – Павел Федорович вошел в свою роль и повысил голос. – Серебряная медаль… Отлично-с! Нарисуйте мне графическое изображение зависимости между временем и скоростью для различного рода движений…

– Извините, у меня болит голова. Позвольте выйти! – Иван Иванович вскочил и дурашливо поднял руку.

– Выйти? А не угодно ли вам, милостивый государь, предварительно перевести: «Гомер на-зы-ва-ет Ферсита бе-зо-бразнейшим из гре-ков». Словарь на полке; сроку полчаса. Ну-с!

– Позвольте выйти! – завопил Иван Иванович, но не выдержал и захохотал, как индюк.

Павел Федорович протянул ему общую тетрадь и криво усмехнулся.

– Кол. Садитесь. Смешно, не правда ли? Вот, находку сделал, полюбуйтесь!

Иван Иванович вежливо перелистал тетрадь и пожал плечами.

– Ах, вот что… Чем же тут любоваться? Дело известное.

– Известное, да не очень. Вы вот ни аза не помните.

– Зачем же мне, собственно, помнить?

– А зачем в нас столько лет вгоняли все это?

– Ерунда. Нашли о чем беспокоиться…

Иван Иванович снисходительно посмотрел на жильца и прищурил глаза.

– Болеют же все корью, – ну и это как корь. Кроме того, полезно для общего развития.

«Очень ты развит!» – подумал Павел Федорович, но вслух этого не сказал.

– Восемь лет – корь? Хорошо-с… Может быть, брата вашего позвать, может быть, он помнит?

Иван Иванович отрицательно помотал головой.

– Отнюдь. Рецепт напишет с родительным падежом, как полагается, ибо это по его специальности. А насчет остального, – как мы с вами: пас.

– Н-да…

– Да вы плюньте… Вот тоже, есть о чем! Комик… Приходите лучше чай пить, – сегодня баранки, а? – Иван Иванович насмешливо оглядел понурую недовольную фигуру жильца, эластично проплыл через комнату и мягко притворил за собой дверь.

От тетради, конечно, не трудно было отделаться. Дрова только что перегорели, по алым жарким углям перебегали сизые мотыльки: брось хоть лед, и тот бы, казалось, вспыхнул. Но Павел Федорович медлил…

Год за годом надо было мужественно бороться со сладким утренним сном, который словно клейстером склеивал веки, глотать, обжигаясь, горячий чай, одним глазом пробегая выветрившихся за ночь из головы «сыновей Калиты» или «брак с Софьей Палеолог и его последствия», другим следя, с замиранием сердца, за минутной стрелкой. Сколько раз он бросал с тоской недоеденный бублик и мчался, как призовая лошадь к столбу, в гимназию, ежась от холода, ощущая за спиной громыхающий ранец – и в нем то нерешенную задачу, то неоконченный перевод, то еще что-нибудь такое – мучительное, как фальшивый вексель, который не сегодня-завтра предъявят ко взысканию. И вот все, что осталось… Он свернул тетрадь в трубку.

А еще раньше, когда он был совсем маленьким?.. Когда длинное форменное пальто «на рост» заметало пыль и собиралось внизу в толстые подвертывающиеся кверху складки… Сколько их по всей России мчалось таких же, как он, – маленьких, стриженых, круглоголовых, набитых деепричастиями, избиениями филистимлян, суффиксами, префиксами, четвертым склонением на us и еще черт знает чем… И главное, и главное – не опоздать на «Преблагий Господи»!

«Преблагий Господи… Как же дальше?» Павел Федорович напряженно посмотрел в потолок, но ничего, кроме окончания молитвы, не вспомнил: «и продолжения учения сего». И сейчас же машинально всплыл вариант этой фразы, который почти все они тогда с огромным упорством и чувством полушепотом повторяли про себя: «и прекращение учения сего». Веселый вариант!..

«Для общего развития». Черти! Прожили тысячелетия и хорошей школы не удосужились создать… Девяносто взрослых из ста складно письма написать не умеют, говорят и читают, как косноязычные попугаи… Колоса ржи от колоса пшеницы не отличат…

Павел Федорович очнулся. Все это было так понятно, «так старо»… и так, для него по крайней мере, непоправимо.

Угли в печке затянулись пеплом, – надо было спешить. Он присел на корточки, рванул «общую тетрадь» вдоль корешка, бросил две половинки в печь и дунул в растрепанные страницы. Вспыхнул веселый огонь, заметались перед глазами радикалы и греческие вокабулы, мелькнули «герои в древности», – и широкое светлое пламя разлилось по всей тетради.

Павел Федорович встал, побил для уверенности завихрившийся черный комок кочергой, прикрыл дверцу, умыл руки и пошел пить чай.

1915